in chains of freedom

      Сначала Эдвин был потерпевшим крушение летчиком.       Страстно любящим свое дело профессионалом и чудовищно везучим, по всей видимости, раз его угораздило выжить да еще и упасть близ леса, в котором жил он. Тот, кто нашел его, выходил и заботился до тех самых пор... До первого поцелуя благодарности. Этот поцелуй стал чувственнее и горячее со временем, признательность неумолимо перерастала в глубочайшую привязанность. Боль тлела, как угли в камине, а любовь разгоралась все сильнее, и жар ее опалял так, что Эдвин почти мог ощутить языки пламени на своей обожженной, лишенной чувствительности коже. Коже призрака.       Затем Эдвин был увлекшимся глэмпингом ребенком каменных джунглей, и в этой судьбе он выбрал быть не один, конечно. Все еще с ним. Также тут была и Нико, добрая соседка-хиппи, захаживающая утром, чтобы пожелать благословенного дня. Он ворчал, ворочаясь в постели, что благословенный день не может начинаться со стука в дверь в семь утра. Эдвин сконфуженно улыбался Нико в ответ, закрывая спиной недовольного мужа, будто это могло заглушить звук голоса.       Еще они были совладельцами успешной компании по скупке и продаже оккультных вещиц или просто антиквариата, в который люди определенного склада ума вкладывали какой-то сакральный смысл. И Эдвин с годами начал проникаться этими настроениями; но если сам Эдвин просто не отрицал существование каких-то высших сил, то он верил с самого начала. Может быть, чересчур даже доверял таро и прочим инструментам предсказаний. А еще он верил в Эдвина и его дело. И — конечно, в полушутку — в то, что Чарльз, давний друг Эдвина, постоянно покушался на их семейное счастье. И все же позволил ему погостить пару дней в хижине у края леса во время их отпуска. Который они не брали много лет, так что в это знаменательное событие, решили закрыться от всех.       В хлипкой невзрачной хижине это удавалось на удивление легко. В защищенном забором многовековых стволов домишке можно было многое упрятать. Целые океаны чувства, под завязку забитые погреба страхов, сундуки с самыми сокровенными желаниями.       И еще однажды где-то была Кристал, риелторша, которая так долго сопровождала их в поиске, что стала почти лучшей подружкой. По крайней мере, Эдвин подружился с ней удивительно быстро и очень крепко, а он не сдавался до последнего и вел себя настороженно, в своей привычной кошачьей манере. И плюсом он довольно настороженно относился к идее покупки домика в лесу. Сколько бы Эдвин ни убеждал, что цивилизация — буквально через дорогу, коттеджный поселок у подножия гор, любви к эстетике затворничества с ним разделить не могли.       Это всегда была хижина.       Хижина, где к концу для и по итогу всех переговоров они оставались только вдвоем.       И вокруг ни души. И ни одного звука извне.       Сейчас Эдвин нечетко помнил все те истории, что ощущались как вчерашний сон, и не мог разобрать сновидения то были или прошлые жизни. Эдвин всматривался в новую размытую картинку с ощущением новизны — будто только что родился. Это ведь могло быть правдой. И вопреки этому в подсознании бился старый и очень знакомый страх: Смерть всегда присутствовала и при рождении. Что если и сейчас нагрянет? Встречи не избежать. Она найдет его. Или тот демон из Ада. Или Ночная Медсестра. Или… Ему нужно бежать!       Треск поленьев в камине вернул его в настоящее, вырвав из мира, где под натиском его паники рушились стены и разверзалась земля, отдаваясь в небосвод громыханием и вспышками света на черно-синем. Томас сидел у огня на корточках, непривычно одетый в простые брюки и однотонную рубашку. И волосы, свободные от любого средства и аксессуара, кончиками темно-русых волн касались шеи.       На лице причудливыми формами игрались блики огня, когда он повернулся.       — Все хорошо? — словно промурлыкал.       — Все хорошо, — без раздумий ответил Эдвин, пребывая в ступоре мыслей и телодвижений.       Он затем огляделся: сидел поперек деревянной скамьи, у стола, в тусклом помещении знакомой хижины. На нем была одежда, вид которой отзывался болезненными уколами на задворках памяти. В этом облачении он провел свои худшие годы, и годы эти длились семьдесят лет. Впрочем, белье было чисто от крови.       Босых ног тоже не было; подошва ботинок касалась изрезанного словно кошачьими когтями деревянного пола.       — Тебе лучше? — уточнил Томас.       — Не знаю, — Эдвин начинал приходить в себя, как после долгого путешествия. И стало менее страшно говорить правду, потому что он убедился, что вреда ему не причинят. По крайней мере, вреда худшего, чем в аду. Потому что ничего хуже не могло существовать.       И судя по всему, именно Кошачий Король избавил его от участи снова, убегая от своих кошмаров, стирать ноги в кровь несколько десятилетий, — кто знает, может, в этот раз сотен лет (прежде чем случится катаклизм и он снова сможет сбежать). Может быть, только кошачьему королю и было это под силу. У него, насколько Эдвину было известно, имелось несколько попыток, все-таки кошки живут девять раз. Кошкам можно рисковать и отправляться в ад за… друзьями?       А что же остальные? Нико, Кристал и Чарльз… Что если Король котов решил помочь ему лишь после тщетных попыток и гибели всех, кто пытался в первую очередь? Такую реальность Эдвин принимать сейчас был не в силах, так что побоялся задавать вопрос сразу, как вспомнил, кто он и кто перед ним. Сразу как вспомнил их.       Кто бы мог подумать, что после смерти можно обрести что-то такое как семья? Что-то далекое от него и при жизни. Заботящихся о тебе людей. Тех, о ком заботиться хотелось и самому. Особенно, когда ты умер от самого бессмысленного и глупого акта людской жестокости. Из-за шутки — как будто вся твоя жизнь ею и была. И долгие годы не решался никого подпускать, хватаясь лишь за образ Чарльза, отвергая любую возможность того, что в его сердце также может поселиться кто-то другой.       Его знакомый загадочный спаситель отряхнул ладони одну о другую и присоединился к нему, усевшись напротив. Эдвин, без угрюмости, что было свойственна ему прежде, всмотрелся в блестящие обожанием глаза. Постепенно голубая радужка начала таять как под жаром огня, и сквозь магический обман проступил черный на желтом.       Словно сам не ожидал, Кошачий король слегка поник, поняв по чужому взгляду, что больше ничего от прежней маскировки не осталось. Но он недолго унывал и вскоре уже облачился в свой привычный костюм — образ обольстительной и изящной королевской особы. Со всеми сопутствующими атрибутами.       А на Эдвине вновь оказались его бриджи, рубашка и жилет.       — Я в долгу перед тобой. — В ответ улыбались сытой кошачьей улыбкой. — Но быть должным вечно — равносильно пребыванию в аду. — На эти слова Кэткинг напрягся, сравнение такое его оскорбило. — Мои друзья, они?..       Король котов коротко закатил глаза, отводя голову.       — Живы… В порядке, — и снова полноценно вернулся к их беседе. — Кристал пытается найти лазейку в мире духов, Нико — в книгах, а Чарльз ведет переговоры за твою свободу с высшими инстанциями.       — Они знают, где я?       Кэткинг отвечал уклончиво:       — Они знают, что ты не в Аду.       — А где именно? — упрямо повторил вопрос, уже догадываясь об ответе. А затем уточнил для себя: — И где же я?       — В моем тайном месте, — снова довольный собой, хвастливый и просящий о благодарной ласке кот. — Мы решили спрятать тебя от всех этих бюрократов, пока они не передумают. Мои подданные — мои глаза и уши, а также могут стать и стеной на пути недоброжелателей. Они нас укроют до поры до времени. И сообщат об опасности чуть что.       Ладонь Кэткинга накрыла руку Эдвина, и он с трудом удержался от того, чтобы не одернуть ее. Чтобы не охнуть или не расплакаться, как ребенок, каким он по сути и был в недалеком прошлом. Потому что он почувствовал прикосновение.       По-настоящему почувствовал, заискрившись каждой клеточкой тела. И устремил взгляд к тыльной стороне ладони, что пульсацией отзывалась на тепло человеческой кожи.       Так ведь не должно быть? Рука Кошачьего короля вполне могла быть теплой, но его тело не посмело бы пойти против природы и почувствовать этот жар. Который, несомненно, в безграничном количестве вихрился внутри такой страстной персоны — по отношению к Эдвину в частности, — но лишь метафорически.       — Твоя магия сильна, — без особо восхищения констатировал Эдвин. — Но ты ведь врешь?       Кэткинг медленно оттянул руку — то ли в обиде, то ли поняв свою ошибку. И Эдвин отвлекся на металлическую кружку рядом с собой, наполненную горячим чаем. Боли от соприкосновения с посудой он не почувствовал, но зато снова ощутил теплоту. А затем и легкую щекотку пара, тянущегося кверху.       Кэткинг все еще растерянно смотрел на пальцы Эдвина, касающиеся стенки кружки, когда Эдвин поднял тоскливый взгляд к его лицу.       — Ты спрятал меня в своих снах, не так ли? — Ни в словах, ни в кивках Эдвин не нуждался, а Король котов не стал себя утруждать. — И я их смотрел как фильмы…       — И все это — хуже ада для тебя, — бесстыдно переиначив его слова, Кэткинг, довольный собой, но отвратительно печальный поднялся и снова присел у камина, чтобы поворошить дрова. — В целом, в Аду тоже не дурно, если ты турист. — Он обернулся через плечо. — Комната Похоти мне даже начала нравиться.       — Еще бы… — Эдвин осекся, в последний момент выцепив взглядом призрачно мелькнувшее разочарование в натянутой улыбке. — Сколько раз ты бывал в ней?       — Достаточно, чтобы полюбить, — не таясь отвечал он безрадостным тоном.       — Сколько? — напряжение в голосе явно дало понять, что тот же вопрос — внезапно о другом. И что Эдвин рассержен. Он подскочил следом. И Король котов выпрямился и развернулся, встречая его негодование. — Сколько у тебя их осталось?       — Тебе не понравится эта цифра, — ухмыльнулся Кэткинг, ненавязчиво пряча глаза в щербинках и бороздах досок пола. — Мне она тоже не приглянулась.       — Тебе не следовало так рисковать. — Поучительный тон быстро раскололся на тысячи тонко звенящих сожалений, но Эдвин держал лицо насколько было возможно. Он горько выдохнул. — Я все равно не смогу отплатить тебе. — Это было чистой правдой, Эдвин даже не предполагал, сколько может стоить одна из бесценных жизней. Ни один артефакт из их коллекции не мог столько весить. А то, что было бесценно для Кошачьего короля, оставалось бесценным и для Эдвина — и не продавалось.       — Знаю, — он подался вперед и огладил его плечо. На Эдвине уже оказалось пальто, он не мог почувствовать прикосновение и гадал, осталось ли это волшебство с ним. — Может быть, пожизненной признательности хватит…       На лице Эдвина напряжение сменилось росчерком скорбно изломанных бровей, затем смирением и жалостью. Добрым, искренним сожалением, тепло которого еще не остыло со встречи с Саймоном. Хотя Кэткинг и не был его мучителем, а, наоборот, спасителем, но изводил он себя не хуже. Где-то в глубине всех слоев его души, — или их было несколько? — где-то в зарытой под этой хижиной картонной коробке.       Затем Эдвин мягко улыбнулся.       — Ты так и не понял, — и губы его сжались сами собой. В ответ еще глядели с остатками привычного кокетства. — Я не твоя собственность. А моя благодарность — не приз за хорошие поступки. — Кэткинг не сдавал позиции, так что Эдвин вполголоса припомнил давний проступок: — И следить за мной было не очень красиво. Подглядывать глазами котов, знаешь... Нет. Как и удерживать меня в своих фантазиях, здесь, взаперти.       — Твоя правда, — покорно отвечал он. — Даже мои подданные — не моя собственность, хотя всегда беспрекословны, — Кэткинг фыркнул, выразительно окинув взглядом взбунтовавшегося пленника. — Но ты не кот, нет. И даже не совсем обычный призрак. Не у всех есть такая воля к жизни. Но твоя... Без такой не протянешь в Аду семьдесят лет — и в здравом рассудке...       Похвала всегда приходилась Эдвину по вкусу. При жизни ему редко удавалось ее получить. Да и добиться каких-либо высот он попросту не успел. А став призраком-детективом, смог узнать окружающий мир гораздо глубже на всех уровнях. Собрал ценные записи чужого опыта и магические инструменты, чтобы наконец иметь контроль хоть над чем-то. Пусть никто больше не сорвет с его головы синий берет, никто не свяжет и не принесет в жертву, не сделает физически больно, ему нужно было знать, что сила в его руках. В его эфемерных призрачных руках. И в этом они с Королем Котов могли найти свое сходство.       Да, похвала всегда приходилась Эдвину по вкусу, но сейчас было неподходящее время и место. Он применял свои знания для помощи другим и делал это не только ради них, но и ради маленького мальчика, чьи кости так и остались на том чердаке, ненайденными. И он пережил Ад и не потерял себя — это просто факт его посмертной биографии. Не великая заслуга или способ измерить его ценность. Эдвин теперь понимал. И в этом было их различие с Королем котов.       Эдвину достаточно было положить руку ему на плечо, повторяя чужой жест, чтобы заставить замолчать.       Кэткинг кивнул. И при следующем моргании обстановка темной тихой комнаты сменилась на серый свет пасмурного дня. Вокруг высились деревья, настолько большие и давящие своей могучестью, что мерещилось, будто домик их кукольный, а они — лишь игрушки. Под ногами оказался порог веранды, с которого редкими крапинками оранжевых листьев начиналась тропинка через весь лесной массив.       — Знаешь, кошки раньше были огромными. — Кэткинг поднял глаза в навес над ними, словно бы мог видеть сквозь него. — А люди крошечными, прямо как мы сейчас, среди этих деревьев.       Интересный новый факт об этом мире. Хорошая попытка отвлечь.       — Тебе ничего не нужно заслуживать. Ни от меня, ни от кого-либо еще. — Король Котов недовольно уставился. Он ведь знал, что Эдвин говорил правду, коей Король котов был поборник. И все еще ему было тяжело ее слушать. — Тебе одиноко. И скучно. Ты развлекаешься, хватаешься за каждую новую игру, лишь бы убежать от… — Он окинул взглядом дверь в хижину — сокровищницу чувств, похороненных под слоями пыли множества сгоревших жизней. — И ведь даже если ты добьешься, чтобы кто-то вернул тебе долг обожанием или своим сердцем, твои настоящие чувства останутся в этой коробочке, закопанной в лесу.       — В той коробочке лежали наши билеты, — мечтательным голосом припомнил Кэткинг, будто все это время и не вникал в чужие слова.       Да, верно, в одной из историй.       Эдвину вспомнилась гладкость на кончиках пальцев при прикосновении к глянцевым бумажкам, когда он нечаянно нашел тайник и испортил своему парню сюрприз. Эдвин много что вспомнил прямо тут. Теплый ветер на коже, босые ноги на земле, влажные губы, губы обветренные, губы зацелованные. Вкус пиццы, сосисок, тирамису, картошки в мундире, тыквенного супа и еще множество других блюд. Даже ласковые прикосновения пижамы к телу; прохладу простыней поутру, жар костра под ладонями. Столько совершенно новых и старых, но забытых ощущений — в подарок от Короля котов. Может, за это стоит простить по его вине затянувшийся отпуск.       Он обнаружил себя смотрящим сквозь козырек — купола-кроны и правда были видны, завораживали узорами переплетений и мелодичным шелестом. Но пришлось вернуться и договорить.       — Не так сложно получить тобой желаемое. Но ведь никто сюда не достучится... Ты не позволишь.       — Ты достучался, — аккуратно перебил его Кошачий король. — Я впустил тебя.       — И все еще показал только выдуманные сны.       — Сны порой намного правдивее реальности.       — Ну а мне пора в мою реальность. Там меня жду друзья. И чужие проблемы, в которых нужно разобраться.       — Ты тоже любишь играть, Эдвин Пейн.       — С тобой мне не сравниться, котик, — и он наклонился, чтобы целомудренно коснуться губами чужой щеки. И затем увидеть, как некоторое время Кэткинг еще держал глаза закрытыми, словно боясь спугнуть мираж.       Существа Эдвина уже не коснулось чужое тепло… или чужой холод — потому что воздух полнился по-настоящему осенней промозглостью, а Кэткинг стоял в одной водолазке. И если физические ощущения умирали вместе с остановкой сердца, то чувства всегда оставались с тобой, и в посмертии. И в этом смысле Эдвин почувствовал многое.       Но пока ему некогда было разбираться с этим. И раскапывать свою коробочку под фундаментом хлипкого домика, которого только коснись — сразу рухнет и наголо раскроет все свои недра. Но каждому такому домику нужно было свое особенное прикосновение, и не так просто было его найти.       Кто-то не сыскал за много жизней.       Эдвин пока не был уверен, что мог бы стать тем самым касанием для кого-то. Для кое-кого конкретного.       Очертания тропы, усыпанной бордово-желтыми красками, размывало все сильнее от каждого порывистого потока ветра. Время поджимало.       — Увидимся, — полувопросительно произнес Кошачий король в спину Эдвину, когда под его ботинком скрипнула ступенька.       Эдвин наклонился, чтобы собрать несколько кленовых листков в букет. И недолго помолчал.       — К сожалению, — он обернулся и оглядел черный — траурный— плащ на Короле котов, строгую прическу и его позу смиренного провожатого — и не сумел сдержать улыбки, — я думаю, это неизбежно.       И в приподнятом настроении зашагал к просвету меж многовековых стволов, к выходу из леса-сна, крутя в пальцах веточки азалии.