я сгорел и остался пепел

      Шустов сидит на корточках на асфальте у столовой. Малышок рядом рисует огромную ромашку — Макс даже не сразу понял, что это ромашка, но под попой дитя нашлась жёлтая цветочная сердцевина, и тут уж трудно ошибиться. — Кучеряво живёте.       Максим задирает голову, пытаясь понять, кто говорит: мужик стоит против солнца — только тёмный силуэт в светящемся ореоле. Кое-как поднявшись в одно движение, Макс оказывается на голову выше говорившего и узнаёт наконец Витальку из четвёртой. Тянет руку.       Здороваться-то они поздоровались, да Виталь опять выдаёт сквозь зубы: — Хорошо устроились, говорю. — В смысле? — В ху… — Пап, не ругайся! — художница-то оказывается Малышок Витальевной.       Колодецкий вздыхает, бросив взгляд на дочку. — Чё случилось-то? — Вы под Палычем служили? — Шустов кивает. — А он один Громову против сказать мог. — Макс снова кивает, не понимая сути претензий. — А теперь, когда он и. о. Громова, ему кто перечить будет? — А надо типа?       Пигалица снова плюхается задом в солнечный центр и уже просто выводит лепестки вокруг себя. — А то ты не знаешь, что он шестую бережёт, потому что что евойной дочи ё… хахаль у вас в бригаде?       Они буквально на прошлой неделе горели так, что пришлось как раз четвёртую им в подмогу вызывать. Сомнительная бережливость. — Ты, Макс, молодой и холостой, а у всех дети и грыжа, мы по два вылета в неделю не могём.       Так, если, сезон такой, кто виноват. Не Соколов же. Но Макс молчит, губу только жуёт и думает. — Подмениться хочешь? — Ты чо, Журавель не пустит. — А мы не скажем, — хитро ухмыляется Шустов. — Когда летите? — Полчаса. Да стой ты, Шустов, куда!       Но он летит уже в сторону ангаров к Юрке Тарасову, бригадиру четвёртой. Ему ж не сложно, правда, и правилами не запрещено. — Юр! — кричит с порога, но звук растворяется в общем шуме. — Макс! Макс! — Ромка выпрыгивает из толпы салаг, машет рукой, привлекая к себе внимание. — Ты куда?       Шустов, выцепив взглядом спину Тарасова, возле Ильина притормаживает, разворачивается спиной и пятится назад-вперёд: — Ром, срочное что-то? Мне бежать надо, — бьёт себя по часам на запястье и разводит руками, как будто извиняясь за что-то.       Ромка спешит к нему, хватает за руку, но тут же отпускает: — Ты лететь собрался? — в ответ получает только кивок. — Макс! Макс…       Горят и правда страшно. Огонь, голодный до пересушенных жарким летом стволов и кустарников, проглатывает всё — только успевай. Даже кажется, что либо окапываться сейчас, либо всё — труба. С четвёртой работать непривычно, это у себя они друг друга уже с полуслова понимают, даже Петров легко влился, а тут. Пару раз Макс реально косячит, за что заслуженно получает подзатыльник от бригадира, но уже после, уже в таборе, когда всё заканчивается. — Добрый ты человек, конечно, но дурак. — Чего дурак-то сразу, — принимая из рук в руки гитару, удивляется Макс. — Так теперь все побегут с тобой меняться. Ладно, давай, — он кивает на инструмент.       Мужики подтягиваются к костру, рассаживаются. Четвёртая-то не избалована Максовыми завываниями. — “Родную” можешь?       Шустов неуверенно кивает, вспоминая рисунок. — Как там… — Ледяной водой разбуди меня. — Точно.       А перед глазами опять зима в средневековой крепости. Телефон тогда сел совсем и долго не хотел оживать, даже после часа на зарядке. Сообщение его так и зависло с красным восклицательным знаком, и Макс удалил его. Зачем. — Вместе мы с тобой, родная, — выводит он с закрытыми глазами.       И получает в ответ хоровое: — Пепел да зола. — Из конца в конец без края… — Носимся молвою. — Вместе мы с тобой, родная, вместе помирать!       Сторожат лес ещё три дня, дожидаясь отмашки сверху. Шустов, оставаясь в таборе, смотрит в ту сторону, где за много километров отсюда их база, Костя гоняет молодняк, а Рома, почему-то оказавшийся самым сознательным, ему помогает. Ильин из Молодого дуралея вырос в отличного профессионала, вызывая в Максиме нежную гордость за паренька. Хочется думать, что и без его вливания не обошлось.       Ромка по-прежнему у него под кожей, не сильнее и не меньше, чем пару лет назад. Ромку хочется так же невозможно, как невозможно смотреть на кого-то ещё, любить кого-то ещё, думать о ком-то другом. Ромка это всё, совсем абсолютно всё, но Максим почему-то держится. Справляется без скатившегося под бок в спальнике на вылете, выживает, когда все вместе плещутся в речке или в общей душевой, не воет от того, что Ильин всё больше и больше в Катю окунается. Любовь к Ромке и есть кожа, и чем больше на ней ожогов, чем больше новой, наросшей, розовенькой и нежной, тем, как будто, устойчивее чувство. Думать, что станется с ним, когда Рома уйдёт, не получается, потому что даже сейчас, карауля лес с чужой бригадой, Макс Рому слышит, видит и чувствует.       Костян встречает прямо на полосе и смотрит хмуро. — Т-ты с-совсем! А если б-бы т-ты, — заикается больше обычного, и от этого в груди тепло. Волновался же. — На медосмотр, живо!       Шустов трусит до санблока, надеясь поскорее отбрехаться от бинтов и повязок и бежать искать Ильина, но тот сам встречает его по пути в общежитие. Молодой кажется тревожнее обычного, почти такой же напряжённый, как в первый год. Шустов треплет его по волосам, пихается в плечо, пытаясь как-то расшевелить. — Ромк, ну ты чего? Тот останавливается как-то вдруг, смотрит непривычно: — Ты не делай так больше, ладно? Улыбка за уголки растягивает рот, но врать Максиму не хочется. Они оба понимают, что он так сделает ещё раз, если понадобится. — Макс, послушай, — в груди замирает. Рома отбирает свою шапку, мнёт в руках, волнуется. — Ты свидетелем будешь? — Иегова? — На свадьбе моей свидетелем будешь?       Всё внутри дрожит и обрывается, ухает с грохотом вниз, пока голова сама кивок делает. Сердце делает тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Рот болит в улыбке, руки немеют в карманах, а ноги, ноги, спасибо, несут Шустова от ангаров, от общежития, от Ромы — куда-нибудь в поле, лишь бы подальше.       Зоя находит его уже под вечер возле старой рыболовной станции. Она часто приезжает теперь, когда малышок подрос, и даже думает устроиться к ним психологом, что, конечно, совсем не нравится ни Пете, ни остальным парням из бригады. Максиму это особенно не нравится, потому у Зои вместо глаз сердце. Она садится в своей красивой цветастой юбке прямо в пыль и притирается плечом к плечу. Максу жалко юбку. И Зою.       Молчат.       Кузнечики трещат в траве, птички чирикают, ветер шуршит травой, дразнит кудрявую чёлку, щекочет щёки. — Тебя обыскались.       Макс подтягивает колени к груди, складывает на них руки и опускается лбом. Ветер лезет за воротник, но Зоя прижимает его своей ладонью между лопаток, греет немного и разгоняет кругами тепло. — Ты скажешь ему?       Он устраивается подбородком на руках и молчит. Даже не удивляется, что Зоя знает. — Максим, — тепло, как мама. — Ты… он чувствует это, понимаешь? Не знает, что это такое, но чувствует. Поэтому и с Катей всё время так.       Макс моргает. — Ты лишаешь его выбора, Макс. Это просто не честно. Надо сказать.       Щекам становится мокро. Макс смаргивает, запрокидывает голову, но вода всё равно бежит, царапает солью обгоревшую кожу и даже не думает заканчиваться.       Зоя гладит его по плечам, по кучерявой макушке, обнимает и прижимает к себе. Слёзы катятся и катятся, растекаются лужей у них на воротниках. — Что я ему скажу, Зой, — шепчет ей в плечо. — Максим… — Ну что я ему скажу?! — он не хочет кричать, но оно само получается. — Ну что Я могу ему сказать? Я же, я, — он поднимает голову и отодвигается, — я…       Слова, столько раз спетые и смазанные тенью, комом застревают в горле. — Ну ты посмотри на меня! — он вскакивает, весь кипящий внутри от нового и болючего. — Ну посмотри ты на меня! — Бьёт себя по груди. — Что ему до моей любви? Что толку от этой любви, когда она такая? Зой, ну не могу я! Не могу я без него! Думал, ладно, живу, пусть счастлив будет, а в итоге…       Он спотыкается об камень, валится на землю, комкает грязь руками, выть начинает страшно и сам себя пытается заткнуть. — Максим! — Зоя пытается его успокоить, но куда там. Оно годами немо копилось, просто так теперь не заткнётся. — Я, — всё-таки выдыхается, лежит на спине и смотрит в небо, — я весь, — дышит тяжело и хрипло, — весь из любви к Ромке. Весь. Без остатка.       Ильин замирает, не дойдя буквально пары метров, когда в этом всхлипе узнаёт Шустова. Несмело делает ещё шаг, но в темноте силуэтов не разобрать, не убедиться.