свет в тени.
10 сентября 2024 г., 16:09
Изуку, мой дорогой мальчик.
ласково и с неподдельной нежностью произнесла она, обнимая своего сына так, что казалось, будто они оба растворяются в этом теплом и уютном моменте. Ее круглое лицо, словно солнечные лучики, отражало радость и счастье, и когда она улыбалась ему в ответ, весь мир казался идеальным. Мальчик, словно маленький ангел, прыгнул ей на встречу в объятия, полные любви и тепла. Она ловко поймала его, и они вместе закружились в танце, словно в вихре комфорта и беззаботности.
Но внезапно этот идиллический момент был разорван. Из уст Инко вырвался резкий, искажающийся шепот, который словно холодный ветер проник в душу. Ее силуэт на мгновение превратился в гримасу ужаса и страха, и единственное, что она продолжала повторять, словно проклятие, было одно и то же слово:
Умри. Умри. Умри. Умри. Умри. Умри. Умри.
Эти слова звучали как приговор, и их вес был тяжелее, чем свинец. Внезапно, как будто из ниоткуда, грубый и достаточно болезненный удар в плечо отрезвил Изуку от его кошмарного сна. Он резко распахнул глаза, на которых красовались глубокие синеватые впадины на нижних веках от бесконечного недосыпа.
Умри, гребаный паразит.
с яростью в голосе закричал отец, и его слова были наполнены одним лишь гневом. Он резко скинул тонкий плед, который был окрашен в цвета флага Соединенных Штатов Америки и который до этого момента нежно укрывал спящего парня.
Мужчина, с явным раздражением в каждом своем движении, медленно повернулся в направлении двери. Его взгляд, наполненный глубоким презрением, словно острым ножом, пронзил Изуку. В его глазах читалось не просто неприязнь, а настоящая ненависть, которая пронизывала его до самых глубин души, до самых последних клеточек тела.
Сегодняшний день, как и многие предыдущие, казался Изуку особенно тяжелым и неприятным. В его голове проносились мысли о том, как все вокруг кажется ему одинаково отвратительным и бестолковым. «Еще один по-особенному блядский день, в этом блядском доме, с этим блядским отцом,» — эти слова крутились в его голове, когда он скрючился в неудобной позе, напоминающей эмбрион. Он прижимал свои холодные колени к груди, пытаясь найти хоть какое-то утешение в этом мире. Слезы давно высохли, и сейчас он не испытывал ни малейшего желания плакать. Грусть, казалось, ушла, оставив после себя лишь пустоту и ощущение безысходности.
Хотелось лишь курить.
Изуку лежал в постели, его плечо все еще ощущало след от недавнего удара, оставленного отцовской рукой. Утренний свет пробивался сквозь занавески, но он не приносил тепла — лишь подчеркивал холод нутра. Каждый день начинался с этого унижения, с этого жестокого пробуждения, и он ненавидел отца всей силой своего существа. Ужасно было осознавать, что тот, кто должен был защищать и поддерживать, стал источником боли и страха.
Когда хлопок двери раздался в тишине, Изуку почувствовал, как в груди что-то сжалось. Отец ушел, наконец-то. Это была единственная мысль, которая заставила его подняться с кровати. Он встал, как будто вырываясь из плена, и направился к окну. Распахнув его настежь, он впустил в комнату свежий воздух, который, казалось, пытался очистить пространство от мрачных воспоминаний.
В тумбочке лежала пачка сигарет — его единственное утешение в этом хаосе. Он вытащил одну, чувствуя, как ее гладкая поверхность успокаивает его. Зажигалка щелкнула, и пламя, как маленький огонь надежды, зажгло кончик. Первый вдох был сладким, и дым наполнил легкие, унося с собой часть его внутренней боли. Он закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в это мгновение, когда мир вокруг терял свою жестокость.
Каждая затяжка приносила ему облегчение, но вскоре оно сменилось тоскливым осознанием. Он посмотрел на тлеющую сигарету, и в нем возникло желание — желание почувствовать себя живым, даже если это означало причинять себе боль. Внезапно он прижал горящий окурок к своей кисти. Боль пронзила его, и он почувствовал, как по коже разливается жара. Ожог оставил красный след, который перекрывал другие, более старые шрамы.
С каждой новой болью он ощущал, как его внутренний мир немного освобождается от гнета. Ожоги становились частью его, как шрамы, которые он носил на себе, как свидетельства его выживания. Сигарета догорала, и он снова закурил, вновь погружаясь в облако дыма.
Изуку отчаянно выбросил окурок в окно, и тот, словно сжатая пружина, полетел в пустоту, оставляя за собой тонкий дымный след. Он облокотился локтями на подоконник, чувствуя, как холодное стекло касается его кожи, и схватил себя за лоб, пытаясь унять бурю, бушующую в голове.
Гребаный ад!
вырвалось у него из уст, словно это единственное, что он мог сказать о своей жизни. Вокруг него мир продолжал существовать, но для него он стал лишь фоном, не имеющим значения. Каждый день был похож на предыдущий, и каждый раз он снова сталкивался с тем же кошмаром — с отцовской жестокостью, с унижением, которое стало привычным.
Он закрыл глаза, пытаясь избавиться от образов, которые не отпускали его. Воспоминания о побоях и криках всплывали в сознании, как призраки, не давая покоя. В этом аду не было ни спасения, ни надежды. Он чувствовал себя пленником, запертым в клетке, где единственным выходом оставалась боль.
Изуку открыл глаза и посмотрел на улицу. Люди проходили мимо, не замечая его, как будто он был частью этого серого фона. Он завидовал им — их свободе, их беззаботности. Но он знал, что не может просто уйти. Этот ад был частью него, и, как бы он ни старался, он не мог избавиться от этой тени.
Гребаный ад.
повторил он, но на этот раз с горькой усмешкой. Это было не просто проклятие — это стало его мантрой, его способом принять то, что он не мог изменить.
Он отстранился от окна, закрывая его с легким щелчком, запирая за собой холодный воздух. Изуку направился к умывальнику, где его ждал привычный ритуал — водные процедуры, которые хоть немного помогали ему привести себя в порядок.
Стоя перед зеркалом, он смотрел на свое отражение. Лицо было бледным. Синяки под глазами говорили о бессонных ночах. Пелена на глазах скрывала давно утраченный огонек, который когда-то горел ярко, но теперь тускнел с каждым днем. Его взъерошенные темно-зеленые волосы казались небрежными. Веснушчатый нос и щеки были обсыпаны небрежно.
Он устало посмотрел на себя, сжав зубы, он плеснул лицо водой, чувствуя, как холодные капли скатываются по щекам, принося с собой хоть какое-то облегчение. Это было похоже на попытку смыть с себя все переживания, все унижения, которые преследовали его.
Закончив с водными процедурами, Изуку оделся в школьную форму — привычный серый пиджак и брюки. Он взглянул на часы и, собравшись с силами, вышел из квартиры.
На улице мир продолжал крутиться, как будто ничего не изменилось. Он шагал по знакомым улицам. Остался последний ебучий год. Последний год, который должен был стать кульминацией его страданий, последним годом, когда он мог бы попытаться выбраться из этого ада.
Изуку шел по улице, обходя кучу одинаковых домов, которые, казалось, сливались в одно бесконечное полотно. Он жил не в самом элитном районе, и это отражалось на всем — от вида на улицу до людей, которые его окружали. Молча, иногда выкуривая сигарету, он пытался унять мысли, но они не отпускали его. Каждый шаг приближал к вратам его второго ада — школе.
С вздохом он переступил порог этого заведения, которое стало для него еще одним местом страданий. Еще было время до начала уроков, и он не спешил. Кругом стояли другие учащиеся, активно что-то обсуждая, смех и разговоры раздавались. Изуку вошел внутрь, направляясь к шкафчику со сменной обувью, собираясь ввести пароль от замка.
В этот момент его пнули в спину, и он, не ожидая удара, упал на четвереньки.
Хули мешаешь, задротище!
раздался насмешливый голос, который Изуку знал слишком хорошо. Это был Бакуго Катсуки, король этой школы, главный хулиган и главарь шайки школьных ублюдков. Ненависть, которую он испытывал к этому парню, разрывали его изнутри. Бакуго измывался над Мидорией больше всех, и каждый раз это было все жестче.
Изуку скорчился от боли, но заглушил в себе все эмоции. Он не хотел показывать слабость, не хотел давать ему эту радость. Молча, стиснув зубы, он пытался подняться, но тут его вновь пихнули в спину, и он снова оказался на полу.
Ты что, оглох? — продолжал Бакуго, его голос был полон презрения. — Быстрее ползи, если сдохнуть не хочешь.
Собравшись с силами, Изуку встал на колени, а после на стопы, стараясь не смотреть на своего обидчика. Внутри него бушевал ураган эмоций — злость, страх, но больше всего — усталость. Усталость от постоянной борьбы, от того, что каждый день он сталкивается с этими несправедливыми унижениями.
Каждый смех, каждый подкол был как острый нож, вонзающийся в его сердце. Шкафчик Бакуго находился рядом с его, и это всегда было самым страшным моментом — пересекаться у входа, когда тот с друзьями, как хищники, поджидал свою жертву.
Скрываясь за рядом шкафчиков, Изуку ждал, пока они уйдут, стараясь не привлекать к себе внимания. Он знал, что это всего лишь временное укрытие, но в этот момент оно казалось единственным местом, где он мог немного перевести дух. Секунды тянулись в вечность, пока он прислушивался к их разговорам, полным насмешек и злобы. Наконец, когда смех утих и шаги удалились, он выдохнул с облегчением.
Спешно подойдя к своему шкафчику, он открыл его и быстро переобулся — красные кроссовки сменились на тапочки.
Звонок раздался, как гром среди ясного неба, и Изуку, собравшись, поспешил в кабинет. Поднимаясь на второй этаж, он чувствовал, как сердце колотится в груди. Каждый шаг напоминал о том, что его ждет внутри — о том, что он снова окажется в классе с провокаторами.
Зайдя в класс, он быстро направился к своей парте, стараясь не встречаться взглядом с одноклассниками. На парте, как обычно, красовались разные обзывательства и пожелания смерти, написанные мелом и фломастерами. «Задрот», «Никчемный», «Лучше бы ты сдох» — эти слова так прижились к нынешнему Мидории, что он просто перестал как-то реагировать.
Изуку опустил голову, стараясь не обращать внимания на эти оскорбления. Он знал, что должен сосредоточиться на уроках. Когда он садился за парту, он чувствовал, как окружающие его взгляды пронизывают его, как будто он был выставлен на показ, как мишень для насмешек.
К счастью, урок начался, и учитель вошел в класс, отвлекая внимание от его присутствия. Изуку попытался сосредоточиться на объяснении предмета.
Время тянулось медленно, и каждый вопрос, который задавал учитель, казались такими далекими. Он отвечал на них механически, как будто находился в трансе, и лишь изредка поднимал голову, чтобы взглянуть на доску.
Когда последний звонок наконец прозвенел, Изуку почувствовал, как напряжение в его теле немного ослабло. Он собрал свои вещи, стараясь не привлекать к себе внимания, и вышел из класса.
Изуку передвигался по коридорам сгорбленно, проходя мимо всех учеников, стараясь как можно быстрее переобуться и уйти с этого ебаного места. Он знал все маршруты обхода от шайки ублюдков и следовал строго по ним, как будто это был его последний шанс избежать очередной порции унижений. Каждый шаг давался с трудом, сердце колотилось в груди, а мысли путались в голове, как будто он бежал от самого себя.
Дойдя до шкафчика, он открыл его и автоматически потянулся за обувью, но резко отпрянул. С его пальцев текла кровь, и он с ужасом осознал, что в его кабинке битком лежали лезвия и те самые любимые кроссовки. Это было как удар в живот — неожиданно и болезненно. Он сморщился от боли, машинально смочил пальцы во рту, чувствуя металлический вкус крови. Это было пиздецки неожиданно.
В этот момент его охватила волна эмоций: гнев, страх, безысходность. Он ненавидел себя за то, что позволял им так обращаться с собой, но в то же время чувствовал, что не может иначе. Если окажет сопротивление, то Бакуго лишь сильнее взорвется. Он был заперт в этой клетке, и каждый день казался бесконечным. Стиснув зубы, Изуку всё же достал обувь, стараясь не думать о том, что только что произошло, и просто покинул заведение, выходя лишь в школьных тапочках, а в руке держа кроссовки.
Снаружи его встретил холодный воздух, который обжигал лицо, как напоминание о том, что он всё ещё жив. Он сделал шаг в сторону, и мир вокруг него вдруг стал ярче. Но радость быстро сменилась тревогой. Впереди простирался пустырь, который казался бескрайним. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но сдерживался, не желая показывать свою слабость.
Каждый шаг по асфальту отдавался в его душе, как эхо. Он не знал, куда идти, но знал, что не хочет возвращаться домой. В голове крутились мысли о том, как же он устал от этого ада. Каждый день здесь был пыткой, и мечтал о том, чтобы просто исчезнуть.
Изуку бродил по улицам и переулкам, чтобы просто убить время. Он шагал по темным закоулкам, пока на его взор не представилась заброшенная цокольная студия. Это место напоминало подвал, и его стены были увешаны большими граффити, на которых красовались разные надписи и красивые рисунки. Здесь царила атмосфера, полная истории, и ему терять было нечего. Всё тело ныло, пальцы пульсировали, и он чувствовал, как его душа ищет уединения.
Спустившись по лестнице, он решился дернуть дверь, и, блядь, на его удивление, она была открыта. Перед ним предстала студия, где когда-то, видимо, занималась группа — но какая? Он смотрел на выброшенные старые поломанные инструменты, обрывки занавесов, которые когда-то были яркими, и пыльный диван, на котором явно не раз проводили время музыканты. Вокруг царила тишина, но она была наполнена воспоминаниями о гитарах, барабанах и звуках, которые когда-то наполняли это место жизнью.
Ему даже понравилось здесь. Он уселся на один из диванов, потянув за собой гитару, которая выглядела более-менее в хорошем состоянии, хотя и была расстроена. Сев, он положил инструмент на колени, а сам закурил. Сцепив сигарету зубами, он начал баловаться струнами, забывая о ебаной жизни, которую ему приходилось терпеть. Тонкие пальцы скользили по грифу, извлекая мелодии, которые звучали в его голове.
Но вдруг раздался щелчок двери, и перед ним предстал парень, одетый в огромное серое худи, обтягивающие джинсы. Его фиалковые волосы, взъерошенные и небрежно уложенные, придавали ему бунтарский вид. Уставший взгляд с глубокими темными кругами под глазами говорил о том, что он не спал, возможно, несколько ночей подряд. На его лице было восемь пирсингов — три в одном ухе, два в другом, один в брови и ещё два в носу, что придавало ему дерзкий и загадочный вид. Он выглядел так, будто только что вышел из какого-то музыкального клипа, и в то же время был совершенно реальным.
Мидория подскочил, роняя гитару и сигарету.
Извините! Я не знал… я уберу… я уже ухожу!
резко стал тараторить он, чувствуя, как его сердце колотится в груди.
Парень, казалось, немного удивился, но затем усмехнулся, при этом его губы изогнулись в легкой улыбке.
Эй, не спеши.
произнес он, его голос звучал низко и немного хрипло, как будто он только что проснулся.
Здесь не так уж и плохо. Я тоже иногда прихожу сюда, чтобы поиграть.
