Любовь к себе

Гарри беспардонно уничтожал всё красивое и хорошее. Чистое синее небо? Обосрать. Лазурное течение реки? Обосрать. Нежный лиловый градиент заката? Обосрать и надругаться над тем, что кто-то пытался искать краски в серости жизни. Жан не хотел бы однажды проснуться и услышать: «Ты делаешь то же самое. Ты как Гарри, братан, такой же не обращающий ни на кого внимания мудак». Это мгновенно ударило бы по нему, потому что меньше всего на свете Жан хотел быть похожим на *того* Гарри, отравлявшего всем жизнь из-за разбитого печалью сердца. Наверное, Жан хотел и дальше жить в своем нетронутом гнилью мирке, туманном дремлющем Джемроке, куда не доносятся голоса из дырявой головы Гарри. Жан хотел спать и, может быть, еще иногда ходить на работу, проверять за младшими офицерами отчеты, вносить в архив старые дела, заходить в хранилище улик как своеобразный музей, посвященный истории людей, которых с ними больше не было. Жан хотел чувствовать себя полезным (нет, Жан, не ври себе, здесь ты мысленно спрятал совсем другое слово). Да, Жан не хотел просто *быть* — приложением к чужой личности, мальчиком на побегушках, тем самым единственным другом, которому по любой ситуации можно позвонить в четыре утра (Жан действительно сожалел, что нашел деньги и провел телефон себе в квартиру), — бесполезное существование по инерции казалось ему позорным. Но во сне все сомнения уходили прочь, и просто быть, не купаясь в ненависти к себе (и Гарри), становилось вроде бы приятно. Чья-то теплая рука накрыла его одеялом, и Жан, успевший немного продрогнуть на твердом продавленном диване, повернулся на бок и с облегчением выдохнул. Это было не пробуждение даже — так, краткий миг прозрения среди туманных грез, — уснув, Жан мгновенно забыл и про холод, и про руку, и про одеяло. С ним осталось только подаренное кем-то тепло и зеленый проблеск пиджака, сияющий как маяк на заполненном серостью горизонте.