За домами укрываются поля

Первый вдох утопающего, глоток кислорода после долгого утомительного забега, предрассветные сумерки, когда небо раскрашивается восходящим солнцем во что-то теплое, — таким, если бы Жана попросили описать вслух свои ощущения, казался новый понедельник после долгой утомительной недели. Понедельники в участке 41 никогда не были добрыми, но, как известно, все познается в сравнении. То, что происходило с ними на прошлой или позапрошлой неделе по степени омерзительности значительно превосходило необходимость вставать в шесть утра и идти по туманным улицам на работу; то, что было вчера и уж точно больше никогда не должно повториться завтра, то, что сейчас кажется далеким страшным сном, заревом пожаров в пустых коченеющих полях, то, что сжимает глухой тоской отчаянно стучащее сердце, — все это намного, намного хуже сегодняшнего самого рядового на свете понедельника. Жан подтянул повыше воротник и поморщился в ответ на холодный порыв ветра, ударивший по носу. Днем солнце пригреет эту жалкую бедную землю, и город вновь покажется во всей красе, но пока туман и нахлынувшие с прибрежья тучи взяли дела под свой контроль, дерзко устанавливая правила. Новому понедельнику — новую жизнь, гласил омытый утренней росой плакат из машинного масла и битого кирпича, мимо которого неторопливо прошагал Жан. Чуть ниже виднелось продолжение, уже другим автором нацарапанное железным гвоздем на многострадальном камне стен: новому человеку — новое прощение. Каково искусство, а? Форменный артхаус. (Гарри бы оценил, наверное.) Жан внимательно оглядывался по сторонам скорее по привычке, чем из осторожности. В такую рань и в такую погоду даже пьяница не захочет уснуть на пороге бара, что уж говорить о неожиданных желающих выйти поутру на работу. Он, сателлит-офицер Жан Викмар из сорок первого участка, был скорее глупым исключением, чем хорошим примером ревашольского трудолюбия. Все трудолюбие Жана, если так подумать, заключалось в кружке кофе и паре выкуренных для разогрева конечностей сигарет, но сегодня… Здесь Жан задумался. Что должно было произойти сегодня? Почему он так настойчиво шел — почти бежал — в сторону участка; почему в сердце теплилось предвкушение; почему пальцы подрагивали от мысли кого-то снова встретить? Так много почему, почему, почему — и ни одного верного ответа. Ни одного слова, которое можно было произнести вслух, ни одной смелой фразы, с которой Жан попробовал бы начать давно отложенный разговор, ни одной мысли о том, чтобы взять и развернуться. И Жан бежал — летел, — подгоняемый в спину ветром. Тяжелый промышленный запах почти не чувствовался на фоне свежести, что окутала город ранним утром, рассветные лучи солнца неловко скользили по стенам домов, едва пробиваясь сквозь полотно тумана, и где-то там, далеко-далеко на невидимом из-за застройки горизонте, прятался просыпающийся Мартинез. Там был причал, у которого мягко покачивалась лодка. Там была деревня из пяти доживающих свое семей. Там были руины революции и запертые бункеры, грузные многоэтажные дома с трещинами и незарастающими шрамами, утонувшие в проливе цепи и колючее полотно проволок на заборах, бесконечное гудение застрявших в пробке машин и суматошная докерская стачка, превратившаяся из балагана в сцену массового убийства. Еще, вспомнил Жан, там была крошечная церковь и такое же крошечное поле, по краям заросшее густой речной травой и камышами. По этому полю Жан вчера на закате шел в сторону причала — шел гораздо медленнее, чем сейчас шагает в сторону участка, — и яркое оранжево-желтое солнце подсвечивало уродливые камыши, шаткую церковь и доживающие свои дни старые дома. Жан тогда закурил, представляя себе, как трудно будет разбираться с Гарри (и еще труднее с его временным напарником лейтенантом Кицураги, которого точно не стоило втягивать в их дела), и множество резких слов так и просилось на язык. Красивые пейзажи не могли тронуть его покрытое шрамами черное сердце, золотые солнечные лучи не достигали дна, и горький серый сигаретный дым превращал все яркое и цветное в покрытое грязью черно-белое. Или, наверное, Жан просто пытался себя в этом убедить, настроить на трудный разговор, вытеснив из груди все эмоции (жаль, что в эмоциональном контроле он всегда был очень плох). Дверь участка скрипнула, пропуская Жана внутрь. Пустое здание встретило его заставляющий ежиться прохладой и неприятным сквозняком. Миновав несколько открытых участков, извилистых поворотов и длинных коридоров, Жан подошел к камерам, в одной из которых сладко спал Гарри под присмотром усталого патрульного офицера. Некомпетентность и безразличие — так, наверное, говорят про людей вроде Гарри, опустившихся, бросивших все и потерявших всякий смысл жизни. Жан смотрел на Гарри, накрывшегося самой идиотской курткой из всех найденных в Мартинезе с надписью «Fuck the world», и не видел в нем больше ни некомпетентности, ни безразличия. Потерявший память офицер, который забыл собственное имя и базовые основы мира, внезапно идеальным образом раскрыл сложное и запутанное дело? Это походило скорее на очередную книгу про Дика Маллена, чем на реальную жизнь, но оно было, оно случилось, и с этим теперь разбираться придется Жану. Жан забрал ключи у патрульного офицера и отпер камеру. Им не обязательно нужно было заставлять Гарри ночевать здесь, но он подозреваемый и свидетель в нескольких крупных опасных делах, поэтому отпускать его домой — человека с чертовой амнезией — казалось верхом глупости. Гарри тоже хорошо это знал, и именно поэтому так безмятежно и спокойно спал. Жан подошел к Гарри и взглянул на него сверху вниз. Сбритые в приступе поиска потерянной идентичности бакенбарды теперь превратились в неаккуратную щетину, едва начавшую отрастать, всклокоченные со сна волосы и мятая одежда с едва заметными галогеновыми нашивками РГМ дополняли образ сомнительного полицейского-бомжа. — Ты… — Жан проглотил то, что хотел сказать, и вздохнул. Ладно, он оставит чтение нотаций на потом. — Давай, Гарри, пора вставать. Он наклонился и тронул Гарри за плечо, с ехидным злорадством отмечая, как нехотя тот пробуждается ото сна и переворачивается на бок с тяжелым стоном. Ну что ж, не одному Жану придется страдать утром очередного понедельника. Пусть это будет расплатой за испорченную неделю и вчерашний упущенный в сигаретном дыме закат.