Зверинец

      В темноте горели желтые глаза. Зверь разрывал зубами мясо, хрустел костями и шумно дышал.       - Приятного аппетита, Серый.       Дверь захлопнулась.

***

             «Продолжаются поиски Елизаветы Егоровой, пропавшей семь дней назад в…» - бодрый голос ведущей новостей по местному радио приглушался скрипами и лязганьем маршрутки. Никита тоже чувствовал себя немножко маршруткой: уставший, скрипучий в коленях и движущийся в сторону дома только по воле большеносого водителя.       «Завершено общественное обсуждение проекта застройки частного сектора в границах улиц Рабочей, Бельского…»       Слева хмыкнули:       - Вас-то хоть не снесут?       - Вроде не должны, - ответил Никита. – Не попали в зону, но шуметь будут прямо за забором.                    Водила цыкнул, молча остановил в привычном месте. Никита вышел, хлопнул дверью и махнул на прощание. Маршрутка взревела и покатилась дальше.       Работа утомляла, но это была приятная усталость. С тех пор, как устроился в приют – Зверинец, как называли его между собой сотрудники, Никита стал лучше спать, а лишних мыслей в голове поубавилось. Ничто так не прочищало мозги, как уборка клеток и чужого дерьма.       В Зверинец Никита пришел временно, просто чтобы не сидеть дома без дела. Платили скромно, перспектив никаких, но и людей тоже не было. С животными проще: не пишут жалобы, не бросают косые взгляды на своего доктора. С другой стороны, никто не мог говорить о том, что беспокоит, хотя Никита в шутку пробовал собрать у своих постояльцев анамнез:       - Где болит, Павлуша?       И Павлуша – здоровый, нахохленный филин – ухал в ответ и щипал руку в специальной перчатке. Никита воображал, что Павлуша – это на самом деле какой-нибудь Павел Сергеевич, строгий кандидат наук в очках и с портфелем.       Аист Борис всегда клекотал, когда Никита приносил ему порцию лакомств. Павлин Лёня – черт его знает, откуда у них павлин, – распускал хвост и выпендривался, будто бы манерно говоря: «Что это? Я заказывал круттоны!»       Рысь Наташа до сих пор не подпускала к себе никого из людей, а вот три бурые сестрички-лошадки в вольере снаружи были рады поглаживаниям и вычесыванию. Никита иногда представлял, как они сидят на модных девичьих процедурах для волос, чтобы иметь такую гриву.       Кролики в своей клетке жевали не переставая. Их Никита любил чуть меньше, хоть и все равно разговаривал. Иногда казалось, будто что-то намного большее, что-то глубже, шире было спрятано за стеклянными бусинами глаз.       В конце коридора жил самый любимый его постоялец – Серый. Здоровый волчара в отдельной клетке, к которому Никита боялся подходить. Боялся, но почему-то очень хотел почесать за ухом как большую собаку. Крупная морда и мощные лапы, густая шерсть с блеском – красивый зверь.       Серый часто следил за ним желтыми глазами, пока прогуливался по своим скромным владениям, а Никита жаловался ему на других животных, рассказывал новости и истории с прошлой работы. Иногда, в необъяснимом порыве, покупал свиные ребрышки с зарплаты. Серый хрустел с удовольствием, и обязательно прятал часть угощения на потом.       В один из дней громкие голоса оторвали Никиту от чистки рысьего вольера. Дверь приюта приоткрыли:       - Нет! Я все уже сказал, нет! Нас нет в плане, и обсуждать больше нечего!       На крыльце с большой переноской в руках стоял владелец приюта, красный от злости и тяжело дышащий. Он протиснулся в дверь, за спиной мелькнул чей-то черный костюм и дорогой внедорожник.       - Задолбали, сколько можно, - тяжело выдохнул, поставил свою ношу на пол. - Знакомься, Никит! Это Лизка.       В переноске забилась в угол небольшая лисица. Легкая рыжинка, пушистый хвост и очень испуганные глаза.       - Лизка? Думаете, это..?       - А кто ж еще.       Никита никогда не спрашивал, как владелец находит новых гостей Зверинца. Как отличает обычных животных, которых иногда подбрасывали к дверям в коробках, от тех, кто станет постояльцем.       - Обустроишь? Я пока попробую связаться с семьей.       Никита остался в Зверинце на ночь. Решил присмотреть за новой гостьей и, если быть честным, идти домой не хотелось. Было особое настроение, пропитанное неясной тоской. Что-то тяжелое распирало грудь, и казалось, что в целом мире нет для него, Никиты, места. Стал бы его кто-то искать, как Лизу?       В такие моменты хотелось забиться на самую дальнюю полку шкафа, свернуться клубочком среди одежды, подсунуть нос под хвост и никогда не вылезать. Ночная смена была отличным средством сбежать от соблазна вечного забытия.       «У нас необычный приют, - говорили ему при приеме на работу. – Наши постояльцы попали в сложные жизненные обстоятельства. Кто-то с травмами тела, кто-то с травмами души. И они, скажем так, не смогли вернуться оттуда – изнутри – наружу».        Никита не хотел оказаться пленником своего же разума и тела и закончить жизнь в клетке с поилкой. В Зверинце он чувствовал себя нужным, как раньше когда-то хотел чувствовать себя нужным людям, и было в этом что-то правильное. Что-то, что не давало переступить черту и погрузиться в тоску по мохнатые уши навсегда.       Впрочем, надежда для многих постояльцев Зверинца еще была. Те, кто был зверем всего пару месяцев, еще имели шанс вернуться. Другие же – как Серый или лошадиная семья – прожили животными слишком долго.       Никита перебирал в голове список дел: отсортировать наполнитель из новой поставки, насыпать корм птицам, нарезать мясо…       Волк не спал. Желтые глаза жгли Никиту из вольера. В них не было понимания и ничего человеческого. А иногда так хотелось. Иметь, быть может, друга?..       С улицы раздался шорох шин и приглушенные голоса. В такое время никто не ждал гостей.       Звон, и что-то влетело в окно во всполохах огня.       Бутылка! Стекло разбилось, и горючая жидкость растеклась по полу. Сухое сено занялось быстро, огонь пополз по клеткам.       Бутылка! Еще бутылка! Тихая ночь взорвалась криками животных, клекотом птиц.       Никита замер. Вокруг вдруг стало так ярко, так шумно, а в голове пусто.       За его плечом лязгнули прутья клетки. Волк бросился на ограждение, раз, другой, желтые глаза яростно блестели.       Никита отмер, побежал к пожарному щиту. По пути вдавил кнопку сигнализации. Выхватил огнетушитель, попробовал погасить пламя у кроликов, куда попал первый снаряд. Пена шипела и пузырилась. Показалось, что огонь отступил, но сзади были еще очаги, и новые бутылки с горючей смесью прилетали в разбитые окна.       «Почему не сработала пожарка?» - мысли лихорадочно метались. Из спринклеров над головой не брызнуло ни капли, и двумя огнетушителями тут было не обойтись. Становилось жарко, а еще страшно.       Никита решился: сгреб кроликов в куртку и побежал к двери. Оставил их в одной из пустых будок на улице, а потом побежал еще. И еще. Раз за разом выносил паникующих, кусающихся, кричащих зверей и пробовал распределить во дворе. Времени оставалось все меньше, в Зверинце загорелись запасы корма и, кажется, утеплитель.       На внедорожник, припаркованный прямо за воротами приюта, никто не смотрел.       Еще раз внутрь, и еще. В загоне с рысью Никита сбил замок огнетушителем, распахнул дверь, и животное убежало в ночной город. Вынести и безопасно разместить всех он бы не успел.               Никита подбежал к клетке своего любимца Серого и так же снес замок. В треске пожара не было слышно приближающихся шагов.       Как только открылась дверь, Серый прыгнул. Никита не успел испугаться или удивиться, когда понял, что прыгают не на него. И вовсе не Серый это прыгал.       Тело волка плавилось, текло, и на незнакомца в черном костюме обрушился крепкий молодой мужчина. Нагой, с черными длинными волосами, он отбил что-то блестящее из руки костюма и покатился с ним по полу. Никита вытаращился на них и не мог понять, не надышался ли он дымом. Мелькали ноги в брюках, крепкие мускулистые руки, кто-то рычал.       Схватка закончилась неожиданно быстро. Костюм остался лежать на полу, а жаркие пальцы вцепились в его руку и потащили к выходу. Из глаз незнакомца – Серого? – еще не ушла желтизна.       Неожиданная мысль заставила Никиту вырваться:       - Там лиса! Лиза, - и снова побежал в огонь.       Дыма стало слишком много, он щипал глаза и размывал очертания знакомых предметов. В смотровой стояла открытая опрокинутая переноска. Маленькая лиса забилась в самый дальний угол, к ней пришлось пробираться через столы и полки с лекарствами. Каждая секунда словно стоила целого часа, руки не слушались, в груди жгло, будто туда плеснули горючим прямо из бутылки.       Никита снова почувствовал на себе горячие руки, которые настойчиво отодвинули, потянулись к лисе, схватили и прижали ее к голой груди. Никита зажимал рукавом нос, но не мог перестать смотреть на мужчину сквозь дым. Волк оказался совсем не таким, каким представлялся Никите. И волк этот, видать, изголодался по жизни, потому что с силой потянул парня к выходу свободной рукой.       Все плыло, неясно, как они оказались снаружи. Никита кашлял, стоя на четвереньках. Дышать было больно, но в то же время очень сладко. Краем глаза он видел, как Серый опустил лису в какой-то перевернутый ящик, попробовал успокоить лошадей.       Вскоре на стенах соседних домов заплясали синие блики от пожарных машин. Никита нашарил в кармане телефон, на удивление целый, позвонил владельцу приюта.       Тушили долго, а опрашивали Никиту еще дольше. Потом пробовали временно разместить тех постояльцев, кто не убежал, осмотреть уцелевшие помещения. Волка в числе выживших животных не было, но и человека тоже никто не видел.       Впервые домой из приюта Никита шел пешком. Укутавшись в шарф и пальто с чужого плеча, медленно смаковал каждый вздох и любовался светлеющим небом.       Черная тень появилась рядом неожиданно, блеснула глазами.       - Ну что, волче, спас меня? И не только меня. Спасибо, - голос сипел, и слова давались с трудом. Но слова эти будто находили свое особое место внутри волка. Нет, поправил себя Никита, эти слова нужны были человеку. Устало улыбнулся краем рта:       - Голодный?       И уже не совсем звериные желтые глаза на секунду прикрылись, когда огромный волк ткнулся мордой в его руку.