Муза

Кончики пальцев покалывают от волнующей дрожи по всему телу, слюна тяжело сползает по стенкам горла, а глаза никак не могут отвести пожирающий, до ужаса внимательный взор, когда он видит его. Он не знает его имени, но прекрасная, завораживающая улыбка так и стремится навсегда отпечататься на задворках сознания, стать клеймом где-то под скальпом, огромными зудящими символами вырезая: «mi amor». «Этот не сон, это реальность… Просто другая», - горестно убеждает себя Итоши, продолжая впитывать всем нутром вид переливающихся сапфировым сиянием темных прядей, что струились по нежным, бархатным скулам, пока тонкие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, жмурились от юрких солнечных лучиков. Туман оседает на внутренних стенках головы, хочется кричать, схватить тонкие молочные запястья, сковать их в удушающих объятиях собственных пальцев и наслаждатьсянаслаждатьсянаслаждаться. Ласковое личико очаровательно нахмурит тонкие, аккуратные брови от боли, даруя ему ураган эмоций в невинных глубоких очах, что будут всматриваться в изумрудный взгляд. Этот образ кажется Рину самым настоящим оргазмом души, который вселенная добродушно позволила ему ощутить единожды и жестоко отняла, стоило рассветному солнцу с издевкой постучать в деревянную оконную раму да подмигнуть уставшему после насыщенного сновидения телу. Сквозняк будет поглаживать его мирно лежащее тело да прытко дергать мокрый от пота воротник ночной рубашки, пока Итоши не вскочит со старенькой, потрепанной жизнью кровати с жутким скрипом, до ужаса боясь не успеть запечатлеть нечто прекрасное на листе бумаги. Босые стопы несутся по росе в излюбленное место вдали от недалеких селюков. Полянка среди леса встречает его пестрыми пятнами, тут и там растут причудливые цветы, мягко испускающие свой соблазнительный аромат, приветствуя частого гостя. Рин находит место у древней, изящной ивы, что подобно родителю прикрывает его своими длинными ветвями, скрывая от лишних глаз за прелестными зелеными гирляндами. Тихий, стыдливый вздох срывается с трепещущих губ, когда руки осторожно, с некоторым страхом подготавливают бумагу и чернила с кистями. Он чувствует себя так, словно собирается сделать что-то порочное, лишить себя окончательной невинности средь белого дня на этой сочной траве, что кокетливо щекочет колючими кончиками стройные ноги. Глаза возбужденно распахиваются, когда темная, словно сама ночная мгла, тушь опускается на девственно чистую бумагу, оскверняет ее своей чернотой. Дыхание учащается, сердце бьется в груди, угрожая раздробить прочные кости да разорвать ткани, вырываясь наружу от мысли о нем. Как бы его звали? Это было бы что-то такое непорочное, как речной ручей… хотя какой ручей, этот незнакомец был бы достоин звания целого озера. Личного озера. Такого прозрачного и освежающего, прохладная влага которого ненавязчиво покрывала бы всю сущность творца, манила своей неимоверной красотой, а потом внезапно хватала его, перекрывала доступ до кислорода, пока глаза не начнут закатываться да горло нещадно болеть, чтобы потом вновь дать спасительный глоток воздуха и продолжить мучить. И он бы позволил. Если честно, Итоши был бы тем, кто настаивал на этом. Его бы утащили в пучины озера, где под обманчивым светлым дном будет скрываться еще одно – опасное, непроглядное и с нагим человеком в ржавых оковах, который раскроет свои заманчивые глаза и гипнозом притянет ближе. В руки, что распахнуты в приветливых объятиях. В руки, что будут держать его ослабевшее от одержимости тело, покрывая ключицы и шею леденящими, приторными поцелуями, прежде чем зубы вгрызутся в бледнющую кожу у сонной артерии и лишат его всякой жизни, возможности существовать. На бумаге красуются причудливые завитки, их все больше – кисть танцует с тушью на конце, проклиная полотно и создавая нечто новое. Нечто, что обязательно станет реальностью. Его сокровище, его зависимость, что будет с ним веки вечные и даже смерть не разлучит их, а станет толчком к единению, брачным контрактом подписанным кровью и вязкой слюной, сочащейся с их губ, сплетенных в одержимом поцелуе. Звездная ткань покрывает небеса, забирает мир в свои властные руки, когда портрет закончен. Жажда переполняет организм Рина, и без того плоский живот издает голодный стон, но тот лишь хватает работу своего воспаленного ума и бежит к середине поляны – месту, где серебристое свечение луны покроет ее светом и позволит вновь вернуться в мир грёз, не засыпая. Умиротворенная улыбка оседает на его сухих устах, когда он смотрит на мужчину. На его музу. Не хватает лишь последнего штриха. Итоши опускается на колени, с нежностью проводит пальцами над рисунком, стараясь не коснуться еще не успевшей подсохнуть туши подушечками пальцев, когда ворсинка самим кончиком ставит маленькую алую точку под левым глазом несуществующего красавца. - Давай будем прокляты вместе, мой Йоичи, - хрипло звучит зловещий шепот среди сонного леса. Изумрудные очи томно рассматривают произведение искусства, а после влюбленный автор наклоняется, вдыхая терпкий запах и оставляет на бумаге смертельный поцелуй.

***

Белый, раздражающий свет в помещении ослепляет. Исаги не понимает, почему его возлюбленный так любит ходить по экскурсиям всяких музеев, но молча терпит, радуясь редкому восторгу в вечно холодном, но таком родном, притягательном взоре. Слова экскурсовода пролетают мимо его мыслей, не задерживаясь в голове ни на миг. - А это картина неизвестного художника, которая, по версиям ученых, была написана…- Йоичи не слушал, теперь и не слышит. Рука возлюбленного ложится на его талию, притягивая ближе, пока несколько человек перед ними с удивленными вздохами фотографируют картину. Странная тревога наполняет плоть, смешивается с кровью и поступает тошнотой к горлу, скапливаясь в районе кадыка. - Он так похож на тебя, mi amor, - звучит над ухом сладкий голос Итоши, пока юноша не может отвести ошеломленного взгляда. С холста на него смотрит его же лицо.