Кремлёвские купола

      Филадельфийское солнце жгло Энтони глаза, он щурил их и пытался закрыть лицо руками, но солнце всё равно било белыми пятнами по мозгу. Он ощущал, как у него вновь стягивает и жмёт ноющие мышцы: всего несколько минут назад на автобусной остановке ему прострелило судорогой лодыжку, он едва не упал со скамьи на глазах у испуганных прохожих. Теперь же он шёл по улице, и ноги его заплетались, а голова раскалывалась. Уже некоторое время его пробивал озноб. Энтони хотелось лечь и заснуть прямо на тротуаре, чтобы не чувствовать, как его мышцы пульсируют и стягиваются, дёргаются и болят, болят так сильно, что его то и дело тянуло стошнить. Несколько минут он шёл, не поднимая глаз с земли, и в какой-то момент всё-таки врезался плечом во что-то твёрдое. — Мужчина, вы смотрите, куда идёте?       Прямо перед его лицо выросла немолодая женщина лет шестидесяти пяти на вид, в худом пальто и берете, с бумажным пакетом продуктов руках. Энтони выставил в извинении ладони, когда женщина перегородила ему путь, но та вдруг распахнула свои глаза и раскрыла рот. — Господи, господин Санторини, это вы? Я же вас не узнала, вы весь будто иссохли!       Она поставила пакет на землю и протянула к Энтони свои сухие руки. Парню хотелось отпрянуть, но резкие движения вызывали у него боль. Он был готов поклясться, что знает эту женщину, знаком с ней, но он никак не мог вспомнить ни её имени, ни кто она такая. Женщина положила руки ему на плечи, потому что из-за роста не смогла дотянуться до лица. Энтони специально нагнулся, чтобы она взяла его щёки в свои ладони. — Что же с вами происходит, вы сами на себя не похожи. Как ваш отец себя чувствует? — спросила она, и Энтони тут же напрягся.       Ему захотелось спрятаться. Он выдавил из себя улыбку и отнял от себя чужие руки. — В порядке, здравствует.       Ему ужасно хотелось уйти. Вернуться домой как можно скорее, чтобы его не донимали разговорами. — Я хотела попросить вас кое о чём, мистер Санторини, — продолжала женщина, вновь протягивая руки к краю его пиджака.       «Мне бы хоть разок, ещё один раз, всего одну дозу, совсем немного, совсем чуть-чуть, и мне бы вновь захотелось жить», думал он глядя женщине куда-то за спину, почти что не осознавая, что она ему говорит. «Мир вокруг снова стал бы сносным. Обрёл краски». — Он хороший мальчик, правда, просто связался с плохой компанией, — услышал Энтони, с трудом разбирая слова. — Вы поговорили бы с ним, вас-то не послушается. Отца вашего я просить боюсь.       В голове Энтони шумело. Во рту сохло. Он сощурил свои воспалённые глаза. — Простите меня, что вы сказали? — переспросил он, и женщина, явно уставая, повторила. — Сын мой связался не с теми парнями, попал в какую-то банду. Деньги мои крадёт, угрожает мне. Не знаю уж, что делать. Не поможете мне, сеньор Санторини?       Энтони с трудом проглотил слюну. Кивнул головой. — Да-да, я помогу. Извините, мне нужно идти, — он мягко оттолкнул её руки и попытался обойти.       «Мне так хреново, что я сейчас отключусь. Будто лезвиями кожу режу». — Синьор Санторини, вы ведь даже не спросили, где я живу. Как же вы?.. — она попыталась ухватиться за рукав его пиджака, и он снова постарался отстраниться от женщины. — Я узнаю, не переживайте, я помогу…       Женщина опять встала перед ним, подняла на него полные слёз глаза с выпаданием печали и сложила руки в мольбе. — Сеньор Санторини, прошу вас, не оставьте меня в беде.       Злоба воспылала в нём. «Сколько можно, не до тебя сейчас, карга». — Я же сказал, помогу, уйдите с дороги! — рыкнул он на неё, и женщина вздрогнула от испуга.       Её руки затряслись, прямо как руки Энтони. В глубине его больного разума проскочила мысль, что сын её бьёт. Женщина тут же опустила глаза, вся сжалась и сделала робкий шаг в сторону. Её губы задрожали. Энтони резко втянул воздух. Протянул к ней руки. — Прошу, простите, я не в себе, я… — взмолился он, наклонившись к её лицу. — Я помогу вам, обещаю. Вот, напишите мне адрес. И имя допишите.       Он похлопал ладонями себе по карманами пиджака и нарыл небольшую записную книжку с кожаной обложкой. Там же лежал огрызок грифельного карандаша. Женщина быстро начеркала что-то в блокноте и отдала Энтони, при этом всё ещё не осмеливаясь поднять на него взгляд. У Энтони от её вида внутри что-то сжалось. Он стиснул губы, сунул блокнот себе во внутренний карман. В голове помутилось. Начали просыпаться чувства. «Нельзя, я не могу. Так хочу, но не могу. Не могу принимать, так только хуже. Я теряю в себе человека. Нужно помочь ей, на это я способен. Для меня это нетрудно». С его положением это было делом нескольких минут. Быть членом семьи имело свои плюсы. Женщина с благодарностью кивнула и, взяв с земли пакет, не оглядываясь, пошла дальше. Энтони смотрел ей вслед ещё некоторое время. Он прекрасно знал, что полиция женщине не поможет, он жил не первый день. Общество близится к своему краху, если люди идут за помощью к преступникам, к мафии, а не госорганам. Но общество было не его заботой. Он не мог справится с самим собой. Но Энтони мог пустить свою власть на благое дело. Он знал, что не был святым, но и плохим человеком не был. Этим Энтони отличался от всей своей семьи, не считая сестры. Милая Молли серела с каждым днём, когда он её навещал. Трудно самому понять, что затухаешь. Молли была его индикатором, лакмусовой бумажкой. По тому, как лицо Молли менялось при виде него, Энтони понимал, насколько быстро катился в яму.

***

      Энтони давно уже не чувствовал себя спокойно дома. Ситуацию ухудшал тот факт, что его дом был фактически местом встречи местных капореджиме и прочего сброда, который отец звал семьёй. Там же был устроен отцовский кабинет, куда зашёл на ватных ногах Энтони. — Разгуливать по улице под кайфом, — его отец положил пресс-папье на толщу бумаг и заложил ногу на ногу, глядя на него своими чёрными глазами. — Ты хоть понимаешь, в каком свете нас представляешь?       Энтони снял пиджак и кинул его на диван; по ощущениям, он будто скинул с себя булыжник. Парень болезненно закрыл глаза и отмахнулся от отца. — Я не под кайфом, я не принимал уже три дня. У меня просто голова раскалывается.       Мигрень занимала его мысли, он мог позволить себе быть с отцом более развозным, не переживать, что тот разозлится. Он мог не ощущать себя вновь маленьким ребёнком, потому что его отец всё ещё имел над ним жёсткий контроль в зрелом возрасте. — Ты отключился у всех на виду на остановке, — продолжал напирать Дон, склонившись над столешницей. — У меня просто ногу свело, вот и всё, — ответил Энтони, пытаясь расстегнуть удушающую его рубашку, но отец вдруг выпрямился и с силой стукнул кулаком по столу, и Энтони дёрнулся. — Хватит вести себя, как ребёнок, как ничтожество, ты!.. — Дон вздохнул, прикрыл глаза на пару секунд, пытаясь прийти в себя. — Ты — мой сын, мой консольери, и ты не можешь позорить нас своими выходками! Позоришь себя — позоришь семью, ты хоть думал об этом?       Мысли Энтони о ремиссии пропали мгновенно, он уже не думал ни о какой завязке. Хотелось только уколоться и забыться, не вспоминать своего старика, его грубый голос и тяжелую ладонь. — Сын Дона не может ставить под сомнение доверие своей семьи, потому… — продолжал его отец, и Энтони тут же поднял на него вопрошающие глаза. — Потому что не может сдержать себя перед наркотой.       Энтони усмехнулся так громко, что его отец удивлённо вскинул брови. — А знаешь, папа, кто мне эту наркоту продаёт? — с улыбкой на лице спросил он, проходя мимо отцовского стола, и тот от злобы сжал губы в нить.       Всех разов, когда Энтони говорил, что не хочет этим заниматься, не желает участвовать в делах семьи, не хватило, чтобы отец оставил его в покое. Быть может, будучи подростком, Энтони таким образом манипулировал отцом, мол, «смотри, а я ведь предупреждал. Ты ввёл меня в криминал, и теперь я наркоман. Ты этого добивался?». Теперь он просто не мог остановиться. Дон сжал руку в кулак. — И кто это? — спросил он сквозь зубы, но Энтони ухмыльнулся. — Ты что, хочешь, чтобы я тебе своего дилера сдал? Ещё чего.       Он хотел было пройти внутрь дома, но для этого требовалось пройти мимо отцовского стола, за которым тот горел яростью. Отец его вдруг встал с места, чтобы схватить его за локоть, взглянуть сверху вниз. Энтони видел, как мужчина сдерживает себя, пытается быть цивилизованным, но вспыльчивый характер всплывает на поверхность, как пузыри в кипящей воде. В глазах отца мутнело разочарование. — Почему ты не такой, как все мы? Как я, как твой брат, как… — Дон проглотил последнее слово, откашлялся. — Почему ты такой?       Энтони смотрел ему в глаза и боялся ответить правду. «Ты меня таким сделал». Он мог плеваться желчью, дерзить и бросаться колкостями, но на деле он до жути боялся отца. Боялся действительно перечить ему. Во взрослом мужчине просыпался тот самый маленький мальчик, которого отец хлестал ремнём. Который забивался в угол, когда тот давал пощёчины матери. Который кричал на его маленькую сестру. В зрелом возрасте сеньор Санторини-старший перестал применять физическую силу: может, прожитые года и опыт повлияли на его сознание, может, положение или что-то ещё, но Энтони видел его тем же жестоким, грубым деспотом, что терроризировал его и семью. Это осталось в прошлом, но только не в разуме Энтони. Он до сих пор не пережил своё детство. — Где ты повернул не туда? — спросил отец тихим голосом и сжал Энтони за локоть.       Парень тут же отдёрнул руку. Отвёл глаза и, выпустив из окаменевшей груди воздух, прошёл мимо, оставив отца одного в кабинете разбираться с бумажками, бюрократией и нервами.

***

      На полу туалета, прямо возле ванны, валялась обугленная ложка, шприц. Ремень. Сам Энтони пробыл в наркотическом угаре, привалившись к керамической ванне, всего ничего, пару дней, но ощущались они неделей. На относительно короткий период он вернулся в счастливые времена. В те дни, когда у него не было забот, отец пропадал где-то заграницей, и его мать учила его вышивать, крестик за крестиком. Пока Энтони галлюцинировал о матери, он улыбался. Так легко и нежно, как не умел специально. Он чувствовал запах тёплой домашней еды, и мягкое солнце грело, а не вызывало мигрень. Прикосновения матери, такие ласковые и любящие, струились по коже, и он смеялся. Тогда у него только-только родилась сестра, и он с братом возились с ней, боясь сломать, словно она была хрупкой вазой. Он слышал звуки музыки уличных музыкантов, когда они гуляли все вместе, и их мать танцевала, размахивая длинной юбкой. Энтони был счастлив. А потом он очнулся.       Мир вокруг посерел. Стал безвкусным. Таким шумным, будто машины ездили не за окном, а прямо в его ванной, рядом с ушами. Всё его тело вновь заболело, стоило ему открыть глаза. Во рту появился вкус желчи, а в груди стало мутить. Его вырвало. Пробил озноб, его затрясло. Зубы застучали, челюсть задрожала. Он откашлялся. В дверь постучали. — Сеньор Санторини? — раздался уважительный голос старого сотто капо за дверью. — Вы в порядке? Откройте дверь, пожалуйста.       Его конечности еле двигались, и он с трудом дополз до двери, стараясь держаться на локте и ладони, что норовили разъехаться в стороны. Тяжелее было повернуть ключ в замке. Дверь очень медленно открылась, его явно боялись ею ударить. Старик-капо зашёл внутрь, посмотрел на него из-под седых густых бровей и, печально склонив голову, взял его под локти, помогая подняться. Его длинное сухое лицо выражало жалость. — Вашему отцу это не понравится, сеньор Санторини. Вы же знаете его. Вы ведь не хотите его злить. Зачем же вы так?       Энтони сплюнул кислоту прямо на пол. Перед глазами у него плыло. — Оставьте меня, Лоренцо, — прохрипел он, позволяя вести себя в комнату. — Плевать мне, что там отец скажет. Пусть хоть прибьёт меня.       На мгновенье они остановились, старик Лоренцо разочарованно покачал головой, и пошёл далее. — Мне передали, что вас искала некая женщина, госпожа Палласо, — произнёс он, заворачивая в спальню. — Не знаю такую, — ответил Энтони, и Лоренцо открыл ему дверь, прежде чем ввести его внутрь. — Она сказала, что вы обещали помочь ей. Не помните?       Старик усадил его на кровать. Энтони согнулся пополам, но тут же взглянул обратно на Лоренцо, глаза его расширились. Он вытер ладонью лицо, покрытое испариной. — Чёрт, точно. Я помню, — закивал он головой. — И что с ней?       Лоренцо вздохнул. — Сын избил её, сломал руку.       Мафия никогда не была приютом для бездомных и сирот, а мафиози никогда не были хорошими людьми. Только вот Энтони не был мафиози в прямом смысле этого слова, и с Лоренцо он сблизился, потому что тот частично разделял его взгляды. Он также говорил ему, что доверие простого населения может сослужить их делу отличную службу. Энтони тяжело вздохнул, спрятал лицо в ладонях. Он хотел помочь ей, искренне хотел, но в героиновом опьянении забылся. Не осознавал времени и пространства. А ведь он мог этого избежать и успеть вовремя. — Не губите себя, сеньор Санторини. Хотя бы ради вашей сестры и памяти вашей матушки.       Старик Лоренцо глядел на него по-доброму, не как подобает преступнику. Не как на него смотрел отец или его подчинённые. От этого ему явно легчало. — Я позову врача. Будьте здесь, не уходите никуда, — закончил Лоренцо, прежде чем выйти за дверь. Он знал, что у консильери под наркотиками была склонность к бродяжничеству.       В одиночестве, Энтони оставалось только думать о своём положении, своих действиях и их последствиях. Он чувствовал себя лишним. Ему прямо в лицо говорили, что он лишний, не такой, какой должен быть. Он разрывался от своих эмоций, от требования соответствовать своему положению и должности и вместе с тем от своих чувств, которые твердили ему, что он не хочет и не может этим заниматься. Мать вырастила его иначе, не как отец растил брата. Его тяготило желание угодить отцу, которого он боялся и презирал, а также собственные моральные устои, которые не давали ему идти по проложенной его семьёй дорожке жестокости и криминала. Единственное в его жизни, что было сильнее его моральных устоев, была его зависимость. Все вокруг жили «нормальной жизнью»: растили детей, покрывали счета, записывались к врачам за полгода и платили налоги, и это то, чем должен был заниматься Энтони. Власть его семьи могла освободить его от тяжких обязанностей, но запрашивала в ответ слишком многое, больше, чем он мог дать — его совесть. Когда ему стукнуло тридцать, и он отметил свой юбилей в задранном вонючем туалете ночного клуба со шприцом в вене и со следами чужого семени на рубашке, Энтони осознал, что его жизнь идёт наперекосяк. Он осознал себя Энджелом.

***

      Лицо женщины, всё в синяках, стояло у Энтони перед глазами, хотя он не видел её с того раза на улице. Когда он сидел без дела, его пожирала тревога. Он слишком много и беспрерывно думал. Сидел у себя на нанятой отцом квартире, окружённый мебелью, купленной им же, в здании, наполненном его работниками-солдатами. Это была корпоративная квартира, одна из многих, выделенных семье. Он развалился на своём до ужаса дорогом диване, раскинув в стороны ноги, в полурасстегнутой рубашке со спущенными подтяжками, и его нога то и дело дёргалась от нервозности. Тревогу подкрепляла ломка, она же туманила ему разум. Он не сразу заметил, что в комнате появился ещё один человек. Ему потребовалась почти минута, и всю эту минуту человек просто стоял в дверном проёме, привалившись плечом к стене. Энтони надо было сощуриться, чтобы разглядеть его крупную фигуру, иначе она расплывалась в его глазах. Он был достаточно высок и хорошо сложен, но так, как выглядят рабочие, мужчины, что трудятся руками, а не выпендриваются ради внимания женщин — у него были широкие грудь и плечи, а также явно крепкие, обтянутые черной кожаной курткой, руки. Его смуглая кожа выдавала южное происхождение, тёмные карие глаза были почти что чёрными, в угольных волосах проелась солидная седина. Мужчина смотрел на него с нескрываемой жалостью, сложив руки на груди. Энтони ухмыльнулся. Ему было всё равно, как он сюда попал или сколько их там было, он даже не потрудился сесть прямо. Гость мог быть даже полицейским, и он бы не повёл и бровью. С улыбкой Энтони полез в карман рубашки за пачкой сигарет. Пальцы дрожали. — Ты бандит? — буднично спросил Энтони, с трудом раскрыв пачку и вложив всю концентрацию, чтобы схватить сигарету пальцами.       Мужчина оглядел его с головы до пят, оценивая. — Ты — Санторини? — спросил в ответ он; его голос был достаточно низким, говорил он с сильным акцентом.       Улыбка Энтони стала шире. Он упёрся взглядом в пачку, из которой ему каким-то чудом удалось вытянуть сигарету. Сунув её меж губ, он залез в карман брюк и вытащил небольшую памятную зажигалку. Пару раз попытался щёлкнуть, но пальцы от тремора не могли попасть по кнопке. — Ух ты, как прямолинейно. И не очень вежливо, — сдавленно произнёс он с сигаретой во рту и с ней же громко и драматично выдохнул. — Да, я Санторини.       Незнакомец опустил руки и сделал шаг внутрь, переступив дверной порог. — Тогда и я.       Энтони поднял на него глаза и вскинул брови. — Санторини? — Бандит, — кинул гость и подошёл ещё ближе.       Энтони усмехнулся. Он ещё несколько раз попытался щёлкнуть зажигалкой, но пальцы его не слушались. Мужчина закатил глаза и, подойдя вплотную, достал из куртки свою собственную зажигалку и зажег её, поднеся к чужому лицу. Энтони сумел разглядеть на нём легкую седоватую щетину и несколько мелких шрамов на подбородке, на коих она не росла. На его волосатой руке были вытатуированы несколько кривых куполов, чернила местами выцвели, посерели. Гость поджёг Энтони сигарету и посмотрел ему прямо в глаза, и не будь у Энтони жутчайшей ломки, он бы постыдился, что всё это время пялился на него, не отрывая взгляда. Угол губ мужчины дернулся наподобие улыбки. Он выпрямился. — Ты из России? — расслабленно спросил Энтони, откинув голову на диван. Его нога напротив стала дёргаться только сильнее. — Так заметно? — мужчина наклонил голову вбок. — Твой акцент, — ответил Энтони, выпустив сигаретный дым.       Глаза незнакомца зацепились за его беспокойную ногу. — Угадал. Хотя я мог быть сербом, украинцем, армянином, — произнёс гость, сжав ладони в кулаки по швам. — Для вас разницы нет.       Энтони несколько раз кивнул, затянулся сигаретой, легко взмахнул рукой. — В нашем городе всего несколько группировок.       Он с интересом заметил, как губы мужчины при взгляде на его дрожащую ногу, что то и дело стучала по полу, сжались. Он раздражался. Его голова дёрнулась. — И ты не особо похож на пакистанца или китайца, — продолжал Энтони, осторожно подвинув свободную от сигареты руку к выемке дивана между спинкой и сиденьем. — А насчёт бандита? Знаешь, ты уж точно не похож на…       Мужчина в одно резкую движение бросился на него и надавил ладонью его колено, прижав его дергающуюся ногу к полу. Рука Энтони на автомате схватила запрятанный в диване золотой курносый револьвер, и он быстро прижал его ствол незнакомцу прямо ко лбу. Раздался звук холостого выстрела. Мужчина дёрнулся с рукой на его колене. — Библиотекаря, — Энтони скользнул глазами гостю на живот, что немного оголился от внезапного движения, и мечтательно вздохнул. — У библиотекарей нет таких кубиков.       Гость на это довольно усмехнулся. Опустив взгляд, он потянул свою рубашку вниз к разочарованию Энтони, и, подняв руки вверх, сделал шаг назад. — Знавал я одного библиотекаря из Душанбе. Кубики у него были, — заметил он, полноценно улыбаясь. — А у него было такая же волосатая грудь? — спросил Энтони, оценивающе глядя на края чужой рубашки.       Та была недостаточно длинной, и, закрыв низ живота, приоткрыла грудь. Мужчина устало вздохнул. — Нет. Он был славянином.       Энтони пожал губами. Опустил револьвер и легкомысленно откинул его на диван. Незнакомец опустил руки. — Как тебя зовут? — спросил он, и Энтони, недолго думая, ответил. — Энджел.       Мужчина поднял бровь. — Это не твоё настоящее имя, — донёс он скорее как факт, и Энтони покачал головой. — Нет. А ты у нас кто?       Незнакомец смерил его сомнительным взглядом. Сложил руки на груди. — Моя фамилия — Хацуридзе.       Энтони сощурил на него красные глаза. — Это какое-то лекарство от кашля?       Мужчина раздражённо облизнул губы. — Да, она не самая простая для вас, макаронников. Здесь все зовут меня Хаск.       Энтони по-актёрски распахнул рот и схватился за грудь. — Ты разбил мне сердце, Хаск, — с трудом он подтянулся, чтобы сесть прямо и наконец встать на ноги. — Чего ты хочешь? Зачем пришёл?       Хаск Энджела заинтересовал. Он был в его вкусе, ему нравилась дерзость и хладнокровие. Хаск поднял на него подбородок. — Мне нужно встретиться с Доном Санторини. Или, в крайнем случае, его консильери.       Энтони с улыбкой развёл руками. — Ну, тебе повезло, — усмехнулся он и протянул руку.       Рукопожатие было крепким, ладонь Хаска была влажной. Он разочарованно вздохнул. — Его консильери — расхлёбанный торчок, — с хрипотой произнёс Хаск, но в голосе его не было грубости, скорее ещё больше жалости. — Остаётся встретиться с Боссом. Сможешь провести меня к нему?       Энтони с вызовом поднял брови, скосил взгляд. Ухмыльнувшись, он обошёл Хаска стороной и прошёл в сторону барной стойки и стульев. — Слишком ты груб, чтобы быть таким настойчивым, — он повернулся обратно к Хаску и, присев на барный стул, закинул ногу на ногу. — «Nessuna rosa senza spine», как говорится у нас в Италии. Ничего не даётся даром.       Хаск кивнул. Подошёл к стойке и опёрся прямыми руками о столешницу. — Я знаю другую поговорку — «chi ben comincia è a metà dell’opera». По-русски это звучит как «закатай губу обратно».       Энтони озадаченно распахнул глаза. — Тебе бы лучше так не делать, — нервозно кинул он, почёсывая ногтями затылок. Хаск поднял бровь. — Что? — Не говорить, что понимаешь чужой язык. Может быть неловко. Или ты просто поговорки выучил?       Хаск с довольным видом пожал плечами. — Я же пришёл говорить с итальянцем. Это странно — говорить с ним по-итальянски?       Энтони развёл ладонями. — Ну, я подумал, ты турист. — Мы же вроде решили, что я бандит.       Несколько секунд Энджел просто смотрел на него, а Хаск отвечал ему самодовольным взглядом черных глаз. Затем он вдруг засмеялся. Смеялся он с минуту, и пусть его воспаленная голова стала болеть ещё больше, ему, на удивление, стало спокойнее на душе. Русский гангстер приносил ему спокойствие — это многое говорило о нём, как о человеке и о его воспитании. Хаск продолжал улыбаться ему. — Ладно-ладно, остряк. Вернёмся к теме, — он склонил голову, чтобы и дальше без стыда рассматривать чужие формы. — Просишь ты немало. Может, ты убить хочешь Дона. — Я же там буду не один, — немедленно ответил Хаск. — Ты доложи, а дальше видно будет.       Энджел облизнул пересохшие губы. Его поведение становилось вызывающим без его ведома. — Так, а мне что?       Ему было жарко. Рука потянулась ко взмокшей шее. Хаск, мгновенье помедлив, уселся напротив Энтони. — Я в Америке не первый год, знаю, как тут всё работает. Хотя обычно я веду в постель женщин, но бывали и парни, — на этих его словах, Энджел беспокойно выпрямился на месте, нахмурился. — Но обычно это щупленькие мальчики, которым папка не додал любви, и они ищут её на стороне у взрослого дяди. Ты на такого не похож.       Слюна с болью прошлась Энтони по глотке. Он смятенно отвел взгляд в сторону. Подобная прямолинейность от такого человека пугала. — А ты по щупленьким мальчикам? — спросил он отрешённо, но лицо Хаска не изменилось. — Я этого не говорил.       Энджел раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Обычно в отношениях он был инициатором, и именно он смущал партнеров своими стыдными речами. Но он, как бы странно это ни было, не чувствовал себя загнанным в угол. — Ну, про папку ты угадал. Тот ещё говнюк, — протянул он, потирая пальцы.       Хаск ответил не сразу. По выражению его лица было трудно сказать, что тот думает. Энтони ожидал смеха или грубости, или безразличия, или вновь жалости. Но Хаск вдруг сморщил нос. — Меня батя мой бил. Сёк палками, ещё и в воде их смачивал, чтобы было больнее.       Энтони мгновенно оторопел. Уставился на Хаска, точно вместо головы у него на плечах сидел попугай. Глаза его стали формой с колесо. — Прости, извини, что? — переспросил он, подняв раскрытую ладонь, и Хаск стал жестикулировать, вытягивая пальцы так, чтобы вырисовывалась палка. — Сучья, знаешь, ивовые? Длинные такие… — Я знаю, что такое палка, идиот, — сердито перебил его Энтони. — Зачем ты мне это говоришь? Я думал, ты предложишь, не знаю, потрахаться? Не выкладывать своё тёмное прошлое после пяти минут знакомства.       Хаск нахмурился и, подняв ладонь, посмотрел на наручные часы. — Шесть с половиной, — сказал он и поднял серьёзные глаза. — Я просто не вчера родился. Вижу людей насквозь — спасибо профессии. Я сразу разглядел в тебе смазливого торчка с проблемами с папкой за всей твоей гангстерской одёжкой. Но, если хочешь…       Он приподнялся со стула, чтобы сложить локти на столе и нагнуться к Энджелу. — Можем и по-твоему. Мы можем потрахаться, я исполню твои мазохистские желания, а ты за это проведёшь меня к отцу, чтобы краснеть в обществе двух людей, которых ты называешь папочкой, — быстро заговорил Хаск, и Энтони вдруг попытался прервать его. — Но как?.. — Как я понял, что Дон — твой отец? — Хаск поднял бровь. — Ну правда, ты меня обижаешь. У тебя свидетельство о рождении у входа на тумбе лежит. Я знаю итальянский, ты забыл?       Энджел обернулся к двери, чтобы со стыдом заметить смятую бумажку на деревянной тумбочке, и всё с теми же широко распахнутыми глазами повернулся обратно к Хаску, а тот продолжал. — Так вот, можем так. Или, — он сложил руки в замок на столешнице. — Я потрачу чуть больше времени, и ты расскажешь мне, чем же было так ужасно твоё детство, и почему тебя тянет на мужчин постарше.       Энтони начинал потихоньку привыкать к экстраординарности своего нового знакомого. Несколько секунд поразмышляв, он кивнул. — Давай первый вариант.       Хаск с возмущённым выражением лица всплеснул руками. — Да что с тобой, сопляк, не так?! — А зачем?! — всплеснул в ответ Энтони, и Хаск с видом, будто разбирается с ребёнком, закатил глаза. — Ну я же буду слушать. Отвечать. Может, научишься чему-то. — Собираешься быть «добрым дедушкой» с советами? Так вот, мне не шестнадцать. Извини, у тебя на меня, наверное, не встанет, — Энтони вернул себе безразличное выражение лица, и Хаск вновь нахмурился. — Но если так тянет — вперёд. Начинай, ты первый. Расскажи, что же привело тебя к жизни преступника? Медведь напал, водкой отравился?       Хаск зааплодировал с побежденным видом, пока Энтони наливал себе воды из графина. За целый день он выпил минимум три литра, в завязке у него вечно сушило горло. Он сделал долгожданный глоток. — Почти. Когда мне было пять, мой дед при мне зарубил моего любимого кабана, а когда мне было двенадцать — мою двоюродную сестру.       Энтони подавился. Вода пошла у него носом. Он с трудом постучал себе кулаком по груди. — Свинину я с тех пор не ем, — с довольно жуткой улыбкой добавил Хаск, пока Энджел пытался унять жжение в носу.       Откашлявшись, Энтони, ошарашенный, прикрыл рукой рот. — У меня столько вопросов… — Убийство чести, — ответил Хаск ещё до того, как Энджел что-либо сказал. — Местные мужики её изнасиловали, и дед решил «избавить семью от позора». Её бы всё равно не выдали замуж.       Глаза Энтони стали еще больше, хотя, казалось бы, куда крупнее? — Вопросов только больше. — Нет, не весь Кавказ такой, — вновь опередил его Хаск. — Но в деревенской местности такое случается.       Энджел посидел с минуту, пожевал щёки. — Ладно, можешь закончить со своей исповедью, — произнес он в конце концов, и Хаск кивнул. — Да, я так и думал.       Хаск предусмотрительно позволил Энтони переварить информацию, и это было трудно со всем его потоком мыслей, что кипели в больной голове. — Ладно, я чувствую, что раскрывать свою душу перед левым бандитом это нечто, что случается не каждый день. Живём один раз, — он решительно кивнул. — Прямо передо мной, к счастью, никого не убивали, но и без этого проблем было навалом. — Твой отец — уважаемый Дон, а не задрипанный солдатишка, — сомнительно хмыкнул Хаск. — Ты ведь должен в бабле купаться. Не тебе разве вся ваша макаронная империя передастся? — Плевать я на неё хотел, пропала бы она пропадом, — нахмурившись, обозлённый Энтони откинулся на спинку стула. — Никогда я не хотел такой жизни. Ни власти, ни страха передо мной. Не хотел быть в семье, играть человеческими жизнями: всё это не для меня. Я же не последний ублюдок, в конце концов.       Хаск внимательно его слушал, иногда задавая вопросы. — Почему не отказался? — Шутишь что ли? — злобно усмехнулся Энджел. — Мой отец всегда был не самым хорошим человеком. Я боялся ему перечить, ненавидел его за жестокость, но всё равно боялся подвести его. Всё пытался усидеть на двух стульях и не разорваться между принципами и долгом перед семьёй. Мне же с младенчества говорили — семья главное, от неё нельзя отказываться. Всё это давит на меня. Мне было лет шестнадцать, и я помню, как отец накричал на сестру — она разрыдалась, убежала из дома, маленькая совсем была. А я сделать ничего не мог, боялся его. Вся эта беспомощность… Тогда я впервые и принял.       Хаск неодобрительно покачал головой. — Не нужно оно тебе. Эта херня мозги разжижает, по себе знаю.       Энтони засмеялся с закрытым ртом, и смех утонул в пересохшей глотке. — Вот это новость, я-то не знал, — он облизнул потрескавшиеся губы. — Я думал, героин придаст мне смелости. А я просто впал в апатию. А потом уже не смог перестать.       Хаск посмотрел на него несколько секунд, постучал пальцами по стойке. — А в отце ли проблема?       Энтони поднял брови. — Не понял? — Нет, он явно человек не святой, — стал пояснять Хаск, жестикулируя руками, — но не сказать, что ты пытался дать отпор, отказаться от такой жизни. Ты слишком боишься его. Бил он тебя?       Недоумевающий Энтони даже не сразу услышал вопрос. Затем ощерился. — Бывало, ещё бы. Потом, правда, прекратил, но я на всю жизнь запомнил. — Он уронил лицо себе на ладонь. — Стыдно, конечно. Взрослый мужик, боюсь своего папашу.       На лице Хаска впервые за знакомство появилось сочувствие. — Не у всех отец — криминальный авторитет. Но это меняет немногое. — Хаск почесал свой щетинистый подбородок. — Мой меня хлестал лет до восемнадцати — уму-разуму учил. За любое неуважение — суком по спине. А потом я вдруг решил — он же сам учил меня быть мужчиной. Ну, я и поступил как мужчина. Дал ему отпор — пришлось объяснять, что за свою семью я и умру, и убью кого-угодно, даже его. Бить я его не мог — у нас за такое меня бы вся деревня заклеймила. Но батя мой увидел, что я не шутил, по глазам моим заметил и больше не трогал. Через полгода я уехал из отчего дома.       Энтони замер. Без стыда и совести остался пялиться на Хаска, при этом уйдя в себя. Вспоминал, что он на деле никогда и не пытался противостоять отцу. С самого детства он считал его неприкасаемым, он видел, что отец делал с несогласными или предателями, и пусть он никогда не грозил самому Энтони, именно такое впечатление у него и создалось. Его было трудно побороть, это самое впечатление. Энтони казалось, что нет никаких прямых способов выступить против человека, что бил и его, и брата, и прямо при детях распоряжался избавиться от своих же солдат. Как и сказал Хаск, хорошим человеком отец Энтони не был, но влиял он на него не столько физически, сколько своей репутацией и образом, который он создал у сына в мозгу. Он просто-напросто испугался раз и навсегда. — И что ты мне предлагаешь? — с надеждой взмолился Энджел, и Хаск улыбнулся. — Много лет назад я был сопляком, что еле-еле пас овец и получал люлей от папки. Если смог я, то сможешь и ты. Он ведь растил тебя таким же, как он? — спросил Хаск, и Энтони кивнул. — Вот и покажи ему, что он справился с задачей.       Не будь мозг Энтони так воспален, он бы мог и поразмыслить над затеей, но в его состоянии чужие слова стали для него толчком. Зажгли внутри него огонь. Он ещё ничего не сделал, но чувствовал перемены. — Но за мою мудрость ты проведёшь меня к отцу своему, — Хаск встал, глядя на Энджела с теперь уже мягкой уверенностью. — Не бойся, не тронем мы его. Хотя, не знаю, может, для тебя это и минус.       Он протянул Энтони руку. Тот посмотрел на неё, точно она была из золота. Быстро, судорожно схватил её и крепко сжал. — Мы ещё увидимся? — также нервно спросил он; Хаск ухмыльнулся. — Мне всё-таки интересно, чем эта история закончится, — ответил Хаск и, встав со стула, прошёл мимо Энтони, чтобы похлопать его по плечу. — Рад бы остаться, но спешу. Правда, спешу. Но я ещё зайду, если впустишь.       Вместе с Энтони он пошёл ко двери. — Будто тебя сюда кто-то впустил, — фыркнул Энджел. — Будто тебе вообще нужно разрешение. — Тоже верно.       Поправив куртку, Хаск уже переступил порог, как вдруг обернулся к Энтони и щёлкнул пальцами. — Сигаретой не поделишься?       Энтони стал растерянно оглядываться кругом, захлопал ладонями себе по рубашке, по штанам. Достал пачку, приоткрыл её и протянул Хаску. Тот взглянул на неё боязливо. — Подойди сюда, — попросил он, указывая себе под ноги, и Энтони поднял бровь. — Не понял, зачем? — Через порог нельзя.       Энджел недоумевающе посмотрел на дверной проём, встряхнул головой. — Чего? Почему это? — Примета такая, просто подойди сюда, — начал злиться Хаск, подзывая его ладонью к себе. — Сам подойди, — вспылил в ответ Энтони, и Хаск устало закатил глаза. — Не могу, возвращаться тоже плохая примета.       Энтони всплеснул руками с искренним непониманием на лице. — Ты что, издеваешься надо мной?! — Просто переступи порог! — вскрикнул Хаск, но Энджел принципиально шагнул назад. — Сам переступи и не морочь мне голову!       Сплюнув на пол лестничной клетки, Хаск оскалился, буркнул что-то себе под нос, рыкнул и, оттолкнув Энтони с пути, точно буря ворвался обратно в квартиру. Грозно глядя на Энджела, он громом прошёл по комнате, подошёл к ближайшему зеркалу на стене, посмотрел в него, вернулся обратно, грубо выхватил у Энджела всю пачку и, сунув её себе в карман, со злобой в выражении ткнул указательным пальцем парню в грудь. — Как же с тобой трудно, а!       Оставив Энтони в покое, он тяжелыми шагами вышел вон и хлопнул дверью. Шокированный же Энтони, что остался один, вдруг ни с того ни с сего улыбнулся и, кажется, покраснел.

***

— Здравствуй. Сынок, мы послезавтра едем на Западное Побережье. Члены местной каморры отказываются платить по долгам. Давно уже нужно было разобраться, зря только тянули. Я уже взял билеты в Калифорнию, будь готов.       Санторини-старший сидел у себя за столом, сложив ногу на ногу, спокойно перелистывая газету и не поднимая глаз на сына. Энтони не появлялся в отчем доме пять дней. Парень сделал глубокий вздох, скрывая своё волнение, которое появилось, стоило ему войти в кабинет. Он так и застыл у дверей, глядя на расслабленного отца. Из-за недавнего разговора с Хаском в нём пробудились давние воспоминания, которые ему совсем не хотелось вновь видеть перед глазами. Эпизоды жестокости своего родителя. Он проглотил слюну. — Как будем разбираться? — сумел спросить он, неловко перебирая пальцами заклёпки на своём рукаве.       Отец наконец оторвал взгляд от газеты. Он медленно усмехнулся. — Станем с ними в салки играть, — он улыбнулся, хорошенько встряхнув перед собой газету. — Глупые вопросы задаёшь. Как обычно, конечно. Первый день в деле что ли? Ты ведь не под кайфом?       Он поднял на сына бровь, и тот втянув в грудь воздух, на секунду закрыл глаза. Собрался с духом. — Я не поеду.       Дон нахмурился. Сложил газету и оставил её на столе. Выпрямил спину. — Не понял. Почему?       Энтони боялся поднять на отца глаза, но решимость начинала разгораться в нём всё ярче и ярче, точно поленья. — Потому что я не хочу этим заниматься, — сказал он, иногда пожёвывая кожу щёк изнутри. — Не хочу и не буду.       Отец смотрел на него, как на умалишённого. Хлопнув руками по коленям, мужчина медленно встал. — Это что ещё за новости? Ты точно не под кайфом?       Энтони весь встрепенулся, и наконец поднял на отца глаза. Лицо парня исказило выражение брезгливости и отвращения. — Я не под кайфом, и я никогда не чувствовал себя лучше, — огрызнулся он, подходя ближе. — Я всегда хотел тебе это сказать. Я отказываюсь. Сейчас и когда-либо после.       Отец его подошёл к Энтони вплотную, смотря на него с непониманием и осуждением сверху вниз. — Ты с ума сошёл? — он говорил на удивление спокойно, не крича. — Ты не можешь просто уйти. У тебя есть обязанности. — Я их не выбирал, это ты их на меня повесил, — прошипел Энтони отцу в лицо. — Мне ничего этого не надо. — Денег моих тебе не надо? — всё-таки повысил голос Дон. — Хорошего образования тебе не надо? Жилья? — Да забирай всё это, только оставь меня в покое, — выплюнул Энтони, сжав руки в кулаки. — Я не хочу жить твоей гнилой жизнью и не хочу быть тобой.       Дон смотрел на него несколько секунд, хмурясь всё сильнее и сильнее. — Моя «гнилая жизнь» дала тебе всё, что у тебя есть. Дала тебе семью.       Энтони не смог сдержать усмешки. Слюна едва не вылетела у него изо рта. — Это хорошо, что ты о семье заговорил. Маме ты тоже много о семье говорил. И Молли, когда орал на неё. И Алессио, когда бил его. Хотя, прости, его-то ты ударил пару раз, он ведь не я. Не наркоман, не гей, а такой, как надо. — Энтони приблизил своё лицо к чужому. — Ты понятия не имеешь, что такое семья. И отец из тебя, знаешь ли, хреновый.       На его лицо пришлась пощёчина. Она прожгла ему кожу. Но стоило ему поднять на отца взгляд, как всякие неудобства прошли. Энтони не знал, каким пламенем искрили его собственные глаза. Именно глядя на них, его отец застыл на месте. Его глаза округлились, в них Энтони увидел нечто, чего раньше никогда в нём не видел. Растерянность. Оторопь. Страх. Мужчина замер с поднятой рукой. Он очень медленно и тихо выдохнул. Энтони уставился на него, от злости у него раздувались ноздри. — У меня был такой хороший день, — огорченно прошептал Дон, заворожённый и испуганный чужой уверенностью, прежде чем сделать шаг назад и, сглотнув, развернулся и пошёл к выходу из своего собственного кабинета.       На звук удара прибежал старик сотто-капо. Лоренцо застыл у бока Энтони, глядя на покрасневшую щёку. Тот облизнул губы, легонько кивнул сам себе, после чего посмотрел на сотто-капо. — Как та женщина?.. Как там её?       Старик момент подумал, поразмышлял и с растерянным лицом ответил: — Госпожа Палаццо? — Она самая. — Здравствует. За исключением руки и, возможно, психической стабильности.       Энтони потёр ладонью щёку. Пожал губами. — Надо исправлять. Выдели ей компенсацию по старой дружбе? Я, кажется, «снят с должности».       Старик глубоко, с пониманием кивнул и протянул консильери салфетку. Энджел с благодарностью её принял.

***

— По лицу вижу, что всё прошло не так, как ты ожидал. Только вот в хорошем или плохом смысле?       Хаск сидел на том самом диване, где не так давно умирал от ломки сам Энджел. Тот только зашёл в свою квартиру и тут же чуть не получил сердечный приступ от чужого человека в гостиной. — Как ты прошёл? Дверь ведь была закрыта… — начал было Энджел, но уверенный взгляд Хаска, его улыбка и наклонённая в любопытстве голова заставили его замолчать. — А неважно, чего это я?       Он прошёл вглубь и грохнулся на диван рядом с Хаском. Гангстер закинул руку на спинку, прямо за головой Энджела. — Ну как? — Хаск с интересом повернул к нему голову. — Тебя можно считать свободным? — Для тебя я всегда свободен, но если ты про работу, то можно и так сказать, — ухмыльнулся Энджел, откинув голову назад, в чужую ладонь. — Может не надолго, но он, кажется испугался. Я ведь никогда ему отпора не давал. А тут вдруг раз и…       Хаск усмехнулся, опустил подбородок к груди. Его щетина подросла за недолгое время их разлуки. Энджел засмотрелся на неё слишком сильно. — Значит, встал на путь исправления. Может, к нам тогда, в Красногорск? — Куда? — нахмурился с улыбкой Энджел, и Хаск со смешком мазнул рукой. — Неважно.       Энджел провел языком по зубам, губы его болели от ухмылки. — Спасибо, обойдусь. Не для того я свои «крылья раскрывал».       Ладонь Хаска погладила его по светлым волосам. — Молодец, пацан. Просто умница. — Мерзость, а, — сморщился Энджел, сложив руки на груди. — Не называй меня так. Будто педофил ребенка развращает. Ещё и рука…       Он снял его руку со своей головы, чтобы обвести ею свои плечи и положить голову на плечо к Хаску. Тот глубоко и низко, солидно засмеялся. — Ну так-то гораздо лучше, — хмыкнул он, глядя сбоку на щерящегося Энджела. — Но ты правда молодец. Я в тебя верил.       Энджел поднял голову, чтобы посмотреть на Хаска, чьё лицо вдруг оказалось очень-очень близко. Он вдруг смутился такой интимности, хотя раньше никогда стыда при флирте не испытывал. — Откуда вот этот шрам? — он с трудом сумел коснуться пальцем одного из шрамов у Хаска на подбородке.       Хаск игриво отвернул голову. — Помнишь, я сказал, что пас овец? Так вот, они лягаются.       Энджел со смехом поднял брови. — Мне вот кажется, что наше знакомство происходит очень быстро, — пробормотал он сам себе. — Но я не против. — Мафиози обычно живут недолго, — Хаск потёр ладонью плечо Энджела. — Но я, кажется, не мафиози, — заигрывающе поднял бровь Энджел и немного отодвинулся в сторону. — Из мафии уходят только вперёд ногами.       Это должно было звучать угрожающе или, в крайнем случае, огорчающе, но Энджел так себя не ощущал. Он будто только-только начал жить. — Представим, что я им и не был. Кем бы я мог быть?       Хаск прищурился, посмотрел на него хорошенько. — Я бы сказал, ты самый настоящий бес. Хотя и зовёшь себя Ангелом, — сказал Хаск, его пальцы чуть всколыхнули волосы Энджела. — Я увидел это ещё тогда.       Энджел всё не мог оторвать взгляд от чужой щетины и губ. Они все ещё были очень близко. В объятьях он чувствовал себя спокойно. Безопасно. — А знаешь, что увидел я? — спросил он, наклонив голову вбок; Хаск поднял брови. — И что же? — Что я никогда не смущался при виде красивых мужчин. Бросался на них. А тут при мысли о поцелуе стесняюсь как мальчишка.       Губы Хаска совсем не заметно дернулись. Веки тоже. — Вот как. — Да. И ты, кажется, разрешил мне называть тебя «папочкой», — Энджел чуть повернулся к нему корпусом. — И у меня только-только произошла небольшая терапия семейных проблем с отцом. Открылась вакансия.       Хаск заинтересованно кивнул. — Серьезно? — Именно.       Энджел остался сидеть и любоваться чёрными глазами и тонкими губами. Хаск же следил за движениями его собственных глаз. Так они и сидели некоторое время, несколько секунд, глядя друг другу в глаза. Энджелу было чертовски приятно чужое внимание и чужое тепло. Горячая и крепкая грудь, что прижималась к его плечу, растопила его сердце. То билось очень быстро. Хаск это слышал. — Нет, мы можем снова поговорить и…       Острая щетина оцарапала ему щёки и подбородок, когда Хаск поцеловал его. Рука Хаска придержала его за голову, спутавшись в волосах, и Энджел перестал дышать. Он не врал, когда говорил, что впервые испытывает смущение перед мужчиной — быть может, когда-то очень давно это и случалось, но не после двадцати лет. Губы Хаска были сухими, но целовал он его осторожно. И всё-таки внезапная страсть заставила Энджела застыть не в силах и пикнуть. От вспыхнувших чувств он рвано выпустил воздух. Аккуратно положил руку на щетинистую скулу и рьяно ответил на поцелуй. Сердце грозилось вырваться из груди. Из горла вырвался заглушенный губами стон. Он прижался к груди Хаска, и тот обнял его за спину. Что-то пылающее, звериное вырывалось из обоих, но Хаск пытался это нечто сдерживать. Энджел оторвался от него, чтобы опустить голову ему под подбородком. Ладонь погладила его меж лопаток. — А вы все в русской мафии целуетесь с конкурентами или?.. — Помолчи. Ты же вроде больше не мафиози, так? Теперь ты просто Энтони.