Стёп,

–Стëп..,– ласковый, слегка усталый и сонный голос отозвал из-за спины. "Стëп", что стоял у открытого окна и смотрел на пустынную грунтовую дорогу за ним, внимая тишине по-вечернему синеющей дали, не мог не обернуться. Он точно не знал почему, но ему нравилось, когда Искандер называл его так. «Стëп». В исполнении Ядгарова это всегда звучало мягко, тепло и как-то даже с любовью, что-ли. О ней прямо, к слову, Искандер никогда не говорил. Услышать от него «Я тебя люблю» за все те месяцы их совместного проживания в горах Киргизии Степану так и не довелось. Сперва это настораживало, но с течением времени Киселёв понял, что Искандер просто проявляет свои чувства по-другому. Он стоял в дверном проёме, оперевшись левым плечом на косяк. Рыженький, с зелёными, нынче от усталости немного менее искристыми, чем ранее, глазами, длинноногий и загорелый. Его сухое лицо отливало синевой из-за слабого света луны за окном. Искандер шагнул навстречу, слегка пошатнувшись. Забитые ноги совсем не слушались. –Стëпка-а..,– Ядгаров обессиленно повис на шее Степана, закинув руки за его спину. Он медленно перебирал пальцами, поглаживая горячую кожу. –Понимаешь, это дело такое..,– Киселёв понимал, что ощущает сейчас Искандер, думал загнуть что-то умное на этот счёт, может, даже ободряющее, но так и остановился, не закончив фразу. Как-то странно посреди предложения к нему пришло осознание того, что говорить сейчас о беге не стоит. Они простояли так некоторое время. Степану казалось, что это всё – неопределённое, неловкое молчаливое и от этого даже какое-то интимное и личное – продолжается непозволительно долго. В конце концов, они два взрослых мужчины, а стоят и обнимаются словно герои сопливой мелодрамы. Но где-то на подсознательном уровне Киселёв понимал, что это нужно сейчас Искандеру, человеку, которого он, увы, никогда не поймёт. Ядгаров слишком мало говорил в обычной жизни, слишком много делал на тренировках, после коих выглядел и вёл себя как убитый. А ещё говорят, что физические нагрузки улучшают настроение..! Степан гладил Искандера по спине спокойными, широкими движениями. Вверх и вниз, вверх и вниз... Гладкая спина под его ладонью размеренно поднималась и опускалась. Тоже вверх и вниз, вверх и вниз... За окном на ветку высохшего от нечеловеческой жары кустарника приземлилась маленькая птичка. Она протрещала что-то на своём и, оправив клювом серо-коричневые перья на крыльях, продолжила полёт. Почти сразу после того, как стихло птичье трещание, голос подал Искандер. –Какое? Какое дело?– выходит, молчать Киселёву не удастся. Искандер ещё смотрит так, аж в груди ноет невесть от чего. Степан открыл рот, раздумывая, что ответить, и будто бы вспоминая, о чём говорил пятью минутами ранее. Посмотрел за спину, на окно, на потолок – куда угодно, лишь бы не в две бездны из стекла цвета листьев оливкового дерева напротив. Это инстинкт самосохранения, что-ли – если посмотришь, то затянет, не выберешься оттуда. Никогда. Даже когда придёт время расстаться, с болью разорвёшься, может, даже закричишь, но ни за что не покинешь эти глаза, этот взгляд, этого человека. Степан знал это. –Стёп,– прозвучало снова. "Стёп" отмер, наконец отвечая, пусть и слегка небрежно. –Это наше, наше дело. Такое..,– задумавшись, он так и не придумал, как описать то, что имеет в виду. Пришлось сочинять на ходу. –тяжёлое. Трудное. Для кого-то странное. Но для нас,– вдруг вспомнил, что Искандеру не нравятся обобщения, стрижка всех под одну гребёнку со всеми этими пресловутыми «нас», «мы», «нашим», быстро исправился. –для меня.. самое необходимое. Киселёв дёрганно вздохнул, вспоминая о своих намерениях не говорить с разбитым после тренировки Ядгаровым о беге. Искандер мог воспринять это как упрёк или того хуже – вызов, мысленно приняв который, он убился бы ещё сильнее, причём не только физически, но и морально. Киселёв уже было приготовился извиняться за сказанное, ведь никак не мог ожидать той реакции Искандера, которую явил последний, почти не задумываясь. –Ты это про меня?– зелень мерцающих очей устремилась задумчивым взором куда-то за горизонт, размытой полосой простиравшийся за окном. Степан не сразу понял, о чём глаголет Искандер, оттого почти машинально протянул нечёткое «Да-а...». С чем он соглашается вообще? –Мы несём какую-то ерунду,– подметил Ядгаров, озвучивая мысли сбитого с толку Киселёва. –я пойду отдохну,– Искандер отдалился, выпрямляя ранее сгорбленную от усталости спину. –мы ведь завтра тридцать пять бежим? Киселёв молча смотрел на него с полминуты и подал голос только тогда, когда Ядгаров уже развернулся и сделал пару шагов к дверному проёму : –Если хочешь, можем не бежать завтра..,– и он вновь внутрисердечно упрекнул себя за то, что в очередной раз упомянул при Искандере ненавидимый, но любимый ими обоими бег. Ядгаров улыбнулся на то, как невольно спрятался где-то в стене растерянный взгляд Степана. –Отчего это вдруг? Мне нужно тренироваться, я же должен победить тебя на Московском марафоне, Стёпка,– и он уходит, встряхнув огненной головой. А Стёпка стоял, сверля стену всё тем же отрешённо потерянным взглядом. Расстроился, что завтра всё-таки придётся бежать тридцать пять километров.