В любви дело.

Я нахожу Машу, сидящую на полу в гостиной. Смотрю долго за тем, как она обнимает колени руками, цепляется за штанины и сдавленно плачет. Сажусь рядом и бесприкословно, безапелляционно совсем тяну ее к себе. Вместе будем оплакивать всеобщее горе и все потери, вместе будем глотать слезы по убитым, по тем, кто потерял любимых и родных. Это не её отдельная боль, я разделю всю тяжесть на двоих. Я знаю, как Архиповой больно, знаю, как страшно. Я вижу, как сжимаются плечи - едва только слышит одно малейшее упоминание той трагедии, случившейся, как она думает, по её вине. Возможно, Маша думает, что её в такие моменты никто не замечает, что никто не цепляется взглядом за её глаза, в которых тут же поселяется ужас, вязкий, липкий, которые всю голубизну её глаз затягивает в какой-то страшный омут. Замечаю я, и каждый раз сердце внутри хрипло кашляет и тупой болью сжимается за то, как много навалилось на неё. И если дома - все делится, то на работе, в обществе ей приходится отвечать за все самой, всегда держать лицо. Безумие, когда ты не можешь, в таких ситуациях, помочь. Мы сидим на развалинах, на руинах того прежнего мира, который знали мы все. Кажется, что ничего целостного, ничего настоящего больше не осталось. Кто-то сказал, что пришло время фразе "человек человеку - волк." И он отчасти прав ведь оказался. Но целостное, неразрушенное, по-крайней мере в нашей плоскости этого мира, все-таки есть - мы. Мы сами. И мы с ней продолжаем сидеть на черепушках, на телах тех, кто не смог, кому не повезло, кто не справился, мы греем руки друг другу дыханием, и в этом простом действии ощущается вся немыслимая сила любви - даже слов не нужно; в этом есть что-то интимное - возможно, даже гораздо более откровенное, чем секс. Ощущается абсолютная забота. Безопасность. Синонимы с Машиным именем, видимо. Мои чёрные, как смоль волосы перебираются тонкими, чуть подрагивающими пальцами её - практически расчесываются, а я, кажется, таю необратимо под этими невинными от и до жестами. Кто бы мог подумать, фетиш, что ли? Легко улыбаюсь. Вдыхаю, втягиваю жадно аромат жасмина и чего-то терпкого, сладкого, но не приторного. Наверное, так именно пахнет женщина такая, какая она есть в моем идеале - сильная, уверенная, смелая, красивая, как Дьявол и светлая, как Ангел. А Маша уже целует эти волосы, щекочет шею дыханием. Теперь совсем неясно, Дьявол она или Ангел. Мы пьём одно кофе на двоих из большой кружки. Привила мне Архипова любовь к кофе с молоком, в котором от кофе одно только гордое и красивее название, молоко с кофе - так будет назвать вернее. Он не крепкий, это совсем не та термоядерная смесь, которую я так любила пить раньше, от которой сердце несчастное заводилось в бешеной агонии. Теперь Маша мне сердце заводит  - робко, осторожно, невесомыми поцелуями куда-то по линии ключиц, вдоль по тонким косточкам. Касается аккуратно, только губами, и хочется сказать ей: "Я не развалюсь, если ты углубишь поцелуй" - но я не говорю, бью себя по рукам, оттого, что я её могу такими фразами развалить; оттого, что нежность её трогает до глубины души. Ее робкие касание отдаются прямиком в эту самую душу, которая, оказывается, всегда у меня была, просто не было кого-то, кто смог бы её коснуться. Теперь от кофе я получаю удовольствие и смакую на языке тонкий вкус напитка, нежный и мягкий, а не получаю очередной приступ тахикардии. А от Маши - все получаю, все, что мне нужно было каждую минуту моей жизни. Отстрадала, видимо, свое и обрела наконец это счастье в её лице, на которое сейчас прядки платиновые спадают. - Я люблю тебя, знаешь? - Тихо шепчет она и тычится носом в шею, окропляет дыханием и трепетными поцелуями каждую часть, до которой может сейчас достать. Держится за мою талию отчаянно, перебирает ткань футболки, проходится ладонью по ребрам, считая, цепляется снова за материю, будто боится, что отпущу. Никогда. Я только обнимаю её крепче, прижимаю к себе тонкое тело. И в этом жесте, в объятиях этих - желание отдать ей все спокойствие свое, все, что у меня есть светлого внутри. А светлого много есть, для неё - так целый океан. - Знаю. Беру её лицо в ладони, прислоняюсь своим лбом к её. Дыши. - Вместе. Она только хнычит устало от тёплых рук. Оттого, что тяжело. - Бедная моя, маленькая, навалилось сколько всего..., - Шепчу, целую в нос. И навалилось действительно целое дохую на одни её птичьи плечи тоненькие: дроны, ситуации разноплановые, ненависть Петербурга, откуда уже уехала, но люди-то помнят, презирают. Но одной ей тащить на себе всю вину и горечь - не позволю, не дам. Обвожу тонкие губы, очерченные пастелью лучшего живописца, языком, хватаю нижнюю - совсем не робко, как Маша, совсем не нежно - хватаю жадно, едва не прикусывая. Мы разные с ней в этом плане. Я - отчаяние, инстинкт, действие; Маша же удивительна, несмотря на всю свою силу и сталь, она - робость, осторожность, но под конец все то же, что и у меня отчаяние проскальзывает. - Рядом. - Шепчу в поцелуй и спускаюсь руками по телу, свожу на спине и цепляю в замок. - Пойдём? - Ужинать зовёт, как же. Неисправима. И я в том числе. - Я приготовила нам. И мы встаём, отряхиваемся по инерции - на полу все же сидели. Покорно следую на кухню за ней, не забываю выпить все таблетки, которые прописал пить психотерапевт. Архипова стоит у плиты, плечи все ещё свинцом налитые, в руках нервно сжимает лопаточку. Не могу смотреть, хочу быть ближе. Подхожу быстро, оказываясь моментально рядом, обнимаю бережно со спины, целую в загривок и сжимаю руки крепче - пусть знает, что не одна. Плечи её теперь слегка подрагивают - плачет. Пусть так. Это я, как чертов робот, плачу только по особому случаю, как, например, памятник Барто - ужас, а она - человек, в ней эмоций, скрытых от глаз лишних, чрезмерно любопытных, готовых поймать и осудить тут же, так много, что единственное, что остаётся ей с ними, чтобы не разорвали изнутри вклочья - ронять беззвучно практически, лишь иногда тихонько всклипывая, слезы. Маша сильная, в разы сильнее, чем я, и поэтому как раз ей нужно больше поддержки. И я ей дам все, что у меня есть. - Люблю. - Шепчу в волосы. - Я рядом. Поворачивается, я расслабляю руки и ловлю её губы в свои. Теперь уже не робко, теперь по-звериному губы терзаются, зубами сталкиваясь, прикусывая. Скалюсь от удовольствия. Ей нужно сейчас ощущать, что я - настолько близко, насколько можно вообще представить себе, что я - безумно живая, и я даю ей это так, как умею. Ей, кажется, нравится. И какая же она удивительно ласковая даже в таких поцелуях, какая своя, какая она покорная - отчаянно губы ищет, задыхается между, хватает воздух жадно и вновь тянется ко мне. Мягкая и одновременно жаркая и чувственная. Ощущаю её слезы на своих губах. Невыносимая нежность. Замедляет поцелуй, под конец снова, в своем обыкновении, лишь лёгкими прикосновениями мокрых губ изучает мои. Жмурюсь довольно и пытаюсь отдышаться. Маша тоже дышит рвано и смущенно глаза отводит, оглядывается к сковородке: - Ужинать? Не может уже с такой нежностью, плющит приятно. Я это понимаю, важно не переборщить. Смеюсь и киваю. И она в ответ смеётся, легко так, счастливо. А у меня девиз по жизни простой: радуется Маша - радуюсь и я. Слишком много сейчас боли снаружи, за дверьми нашей квартиры, слишком много того, что ломает ей корни, по самое основание сверлит. Я не всегда могу быть рядом и помочь ей, не всегда могу одним только взглядом отвести журналистов, не всегда могу вот так обнять со спины и дать знать, что она в этом дерьме - не одна. И меня этот факт раздражает, разрывает пополам, потому что смотреть, как тяжело твоему человеку и не мочь в моменте оказаться ему поддержку - то ещё, блять, испытание. Но она свое честно, отважно и стойко выдержала. Рядом была, когда у меня срыв на срыве был; когда меня приходилось откапывать после передоза - по ошибке, заработалась - чёртовым фенибутом; когда ей мне руки заламывать насильно нужно было, пока личный врач под ужасной тайной укол транквилизаторов всажал куда-то в шею; когда я таблетки новые пить отказывалась и работала, как тварь; когда я, блять, в бреду Россию делила - позорище. Она это выдержала. Она меня вывезла на плечах своих хрупких, и я её из этого пекла всего - вывезу, вынесу. И дело не в долге перед ней, не в том, что все взаимно должно быть, не в этом совсем. Дело в том, что она мне травяной чай таскает перед сном, а я с утра пораньше встаю, чтобы кофе ей заварить. Дело в том, что ночью, когда мне кошмары снятся, она тихо поет и гладит по голове, успокаивает, а я, когда у неё дел много, иду к ней на работу, втихаря от всех помогая проверять отчёты подопечных. Дело в том, что мы - это все, что у нас осталось целостного, неразрушенного. И это - даже до моей башки доходит в полной мере - нужно оберегать и защищать. В любви дело. Мы есть друг у друга - это сейчас то единственное, что важно. Справимся мы. Вместе справимся, крепко держась за руки.