Смерть и Солнце

Отчаянно, из последних сил он ломится сквозь осиновую чащу. Здесь светлее и проще бежать, чем в глухой части леса, где его застигли врасплох. Деревья потоньше гнутся, сметаемые весом его туши, ветви ломаются с оглушающим треском. Рассыпанные кругом листья подлетают с сухим шорохом от сотрясения земли с каждым мощным шагом. Радостные крики браконьеров позади смешиваются с собственным сиплым дыханием, перед глазами плывёт от нехватки кислорода в измученных погоней лёгких. Левая лапа всё больше сдаёт, проседает, не выдерживает нагрузки. Жжение в ране беспощадно нарастает, застилает сознание утягивающим в забытьё маревом. Тяжёлый бросок, ещё, и ещё. Непонятно, сколько прошло времени с начала смертельного забега. Неизвестно, сколько за ним людей. Ясно лишь, что они в восторге от своей удачи. Нагоняют, улюлюкают, раззадоренные запахом и видом звериной крови, перекликающейся с алой брусникой на пёстром сентябрьском ковре . Он бы уже сдался: накачанное адреналином тело скверно немеет и перестаёт подчиняться. Даже первобытный страх теряет остроту, превращается в отголосок. В ускользающий мираж. Только широкая спина, мелькающая впереди, появившаяся внезапно на одном из поворотов, удерживает его на плаву. Он чует всей своей медвежьей душой, простреленной шкурой, что она - маяк, который спасёт. Вытащит. Убережёт каким-то магическим образом. Надо только поспевать за человеческой фигурой в синем худи, ловко прыгающей с кочки на кочку. Обещающей защиту. Оборачивающейся, чтобы удостовериться, что за ней следуют, как положено. Сквозь сладость осенней гнили за лавандовой свежестью. Следовать всё сложнее. Раненая конечность совсем не слушается, спасительный силуэт отдаляется, теряется между беспокойно шумящими осинами. Бряцанье ружей неумолимо становится громче. В тщетной попытке бороться за жизнь он обречённо ревёт, пугая стаю куропаток, взрывающих воздух крыльями. Падает. Безотчётно ищет затухающим взглядом исчезнувшее синее пятно. Слышит свои жалобные всхлипы. Ощущает шершавость смятой простыни в остервенело сжавшемся кулаке. Чьи-то крепкие руки настойчиво трясут за плечи, мокрая подушка под щекой. Тело - человеческое, не медвежье - скрючено, как переношенный плод в утробе матери, которому уже не хватает места; ладонь исступлённо сжимает левую ногу там, где фантомная боль не даёт дышать, вытесняет реальность, толкает в пустоту. Приходится сделать усилие, чтобы вспомнить. Осознать, что в настоящем нога давно зажила, и он улавливает тёплый, как бабушкин плед, хриплый спросонья голос Минхо: “Джисон?.. Ты проснулся, всё в порядке, всё хорошо, малыш”. Рвано вздыхает, открывает глаза, жадно вбирает всеми органами чувств ставшую привычной за три прошедших сезона, по-хорошему странную комнату вокруг. Сглатывает. Над кроватью раскачивается обугленный ловец снов: очередной не справился, придётся снова тащиться на другой конец города в лавку Сынмина, выбирать новый, посильнее. На столе рядом с ноутбуком нежно светятся аметистовые кристаллы, подрагивают, поглощая остаточное напряжение от бурного кошмара, рождённого тенями прошлого. Колода Таро упала из-за вибрации с полки, пара старших арканов вывалилась на всеобщее обозрение, Смерть и Солнце - да-да, “удачное перерождение”, спасибо за напоминание, вряд ли такое можно забыть. Музыка ветра тонко бренчит у приоткрытого окна, заблудший тополиный пух прилип к изящным полым трубкам, кидающим солнечные зайчики по стенам, расписанным рунами. На тумбочке две кружки с недопитым с вечера облепиховым чаем. На одной картинка с котом в очках, на другой надпись SWAG. Эхо вчерашнего персикового печенья на языке. С распахнутой дверцы шкафа свисает черничного цвета толстовка с капюшоном. Мягкость горячих губ тает на виске. Объятия Минхо неизменно пахнут ладаном и лавандой, терпкость заползает в нос и нещадно щекочет. Дрожь понемногу унимается, пока его успокаивающе гладят по спине и шепчут, почти шелестят, как летняя листва во дворе: “Всё хорошо, родной, я здесь, я тебя спас. Ты со мной”.