Лекарство

Тонкий аромат ладана растекается по комнате, смешиваясь с запахом крови и пыли. Цзяоцю вздыхает, и тело пронзает судорога. Боль, въевшаяся глубоко под кожу, лишь усиливается, и Цзяоцю прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать стон. Лечебные отвары, выданные местными целителями, до жути бесполезны. Цзяоцю готов собственноручно выписать себе рецепт, но лекари Лофу оставляют его отдыхать, жалуясь на излишнюю суетливость пациента. Сил сопротивляться Цзяоцю не находит. Перед его глазами бесконечная темнота. В наполненной тишиной лечебнице слышен лишь глухой стук его собственного сердца и треск тлеющей палочки благовоний. Кровать протяжно скрипит, когда Цзяоцю пытается сесть, — о чем тут же жалеет. Новая порция боли превращается в агонию, заставляя лечь обратно и поджать хвост. — Опрометчиво, — доносится с противоположной стороны комнаты. — То же самое могу сказать и тебе, — хрипло отвечает Цзяоцю. Моцзэ подходит ближе. Воздух вокруг словно вздрагивает, когда мужчина опускается напротив кровати. Цзяоцю не видит, но чувствует, как взгляд Моцзэ проходит по его телу. — Стоило того? Цзяоцю пытается улыбнуться. — Хулэй повержен. Ты сам можешь ответить на свой вопрос. Нить напряжения между ними натягивается до предела. Моцзэ хмурится. Он сам не в лучшем состоянии, но хотя бы способен передвигаться. Он привык к боли, привык чувствовать дыхание смерти, свыкся к тому, что каждая вылазка может стать последней. Он — воин, скрывающийся в тенях. Цзяоцю же никогда не выходил на поле боя. Его роль — быть в тылу, возвращать к жизни тяжело раненых. Он столько раз исцелял Мозцэ, сетуя на необоснованные риски, что внезапно собственная слабость кажется ему постыдной. — Глупый поступок. — Ты говоришь так, словно на моем месте поступил бы иначе. — Нет. Но ты — не я. Цзяоцю неодобрительно усмехается. — Ты пришел меня осуждать? Или в твоем визите есть другой мотив? Моцзэ молчит, словно пытаясь подобрать слова. Немногословность — его недостаток и достоинство одновременно. — Я пришел ради тебя, — его голос отчего-то звучит глухо. — Вот как? — удивляется Цзяоцю. — Решил удостовериться, что я все еще смогу исполнять свои обязанности целителя? Не волнуйся. Лекари сказали, я быстро иду на поправку. Хулэй сделал мне одолжение, не добив на месте. — В этом нет твоей заслуги. Ты мог сбежать. Мог позвать на помощь. Я пытался, — Моцзэ запинается. — Я давал тебе возможность уйти. Ты ею не воспользовался. Решил играть до конца. Цзяоцю чувствует, как от раздражения начинает кружится голова. — Ты думаешь, я не пытался? — говорит он с издевкой. — Ты сам видел на что способны борисинцы. Они убивают без промедления, особенно тех, кто оказался случайным свидетелем. Я же был им полезен, но даже так, ради общей цели, моя смерть не имела бы значения. — Имела бы для для всех нас! — рычит Моцзэ. Он вновь берет паузу, и на этот раз тишина длиться гораздо дольше. Цзяоцю не спешит продолжать бессмысленный разговор. Вместо этого он, превозмогая себя, поднимается на локтях и садится, опираясь на спинку кровати. — Прости, — внезапно говорит Моцзэ, и это слово эхом отбивается от стен лечебницы. — Что я слышу? — удивленно произносит Цзяоцю. — Ты заставляешь меня переживать о твоем самочувствии больше, чем за себя. На его лице вновь появляется дежурная улыбка, но даже она дается с трудом — не только в физическом смысле. Он не любить позволять другим видеть себя в настолько жалком положении. В этом и, пожалуй, в единственном, они с Моцзэ похожи. Сопровождая Фэйсяо, они надевают маски: невозмутимый лекарь и холодный убийца. Эти роли настолько въедаются под кожу, что Цзяоцю чувствует себя неуютно от того, что на мгновения в их диалоге прозвучала искренность. Моцзэ словно понимает это, поэтому опускается на колени. Именно в этот момент Цзяоцю жалеет, что не может увидеть столь великолепной картины. — Мне жаль, что меня не было рядом. Я совершал множество ошибок, но за это… не смогу простить себя никогда, — шепчет Моцзэ. — Поэтому я прошу прощения у тебя. — Тебе не за что извиняться. Мы оба выполняли свою работу. Есть те, кому повезло гораздо меньше, — отвечает Цзяоцю. В голове все еще свежи воспоминания о лодочнике, девушке-страже и работнике комиссии, которых он просил о помощи. Стыд и сожаление преследуют его безмолвными призраками погибших. Вот у кого стоит просить прощения за жертву. Его минута сомнений стоила жизни невинных. — Не думай об этом, — угадывает его мысли Моцзэ. — Жизнь и сотни стражей не стоит твоей одной. Я должен был вытащить тебя из лап Хулэя. Не справился. Знай заранее, я бы не пустил тебя в темницу. Мои оправдания могут ничего не значить, но я не хочу, чтобы ты думал, что мне было бы всё равно на твою смерть. — Никто бы больше не готовил тебе бисквит из поющего лотоса, — усмехается Цзяоцю. — Не в этом дело! — Мозцэ повышает голос и хмурится, переходя на тихий шёпот. — Ни одна еда не сравнится с твоей. Ни один целитель не сравнится с тобой. Я не доверю свою жизнь никому, кроме тебя. Ругай, когда я прихожу с задания в ранах. Кричи, если я снова лезу на рожон. Но не молчи. Я боялся, что ты замолчишь навсегда. Сейчас… Просто скажи, что я могу для тебя сделать. Цзяоцю замирает, и, кажется, даже не дышит. Улыбка сходит с губ. Неосознанно он протягивает руку в сторону Мозцэ и натыкается на чужую ладонь. Пальцы обхватывают запястье в попытках удержать, не дать скрыться в тенях. Мысли в голове путаются, но Цзяоцю знает одно — он не хочет потеряться в черноте бездны. Даже если всю оставшуюся жизнь его будет преследовать тьма, он хочет слышать голос Моцзэ рядом — такой, как сейчас. Сбивчивый, шепчущий несвойственные ему слова. Темнота вокруг перестает иметь значение, когда Цзяоцю чувствует, как к тыльной стороне ладони аккуратно прижимаются сухие губы. — Я останусь, — говорит Моцзэ. Его теплое дыхание опаляет кожу, и Цзяоцю понимает, что позволил своим мыслям вырваться наружу. — Ты невыносимый, — отвечает он, повторяя: — Останься... Звуки и запахи стираются, уступая место ощущениям от почти невесомых прикосновений губ. Моцзэ не спешит, поэтому в какой-то момент останавливается. Ожидает реакции. Насмешки, возмущения, проклятий. Но вместо этого Цзяоцю произносит лишь: — Ближе. И Моцзэ подчиняется, ведомый неизвестным чувством, что жаром расползается в глубине души. Он нависает над Цзяоцю, стараясь не задеть истерзанное тело, и произносит: — Позволишь? Цзяюцо медленно кивает. Он уверен, что Моцзэ не причинит новой боли — по крайней мере физически, поэтому слепо доверяется его действиям. Кажется, они оба сейчас не в своем уме. Вдалеке от дома, они кажутся так близки в своем одиночестве, что рациональность уступает необдуманным поступкам. Однако Цзяоцю не привык быть один. Возможно, в этом и кроется причина, почему сейчас он готов без промедлений принять ласку хладнокровного убийцы. Почувствовать, что впервые его жизнь поставили выше жизни подопечных. Губы Моцзэ — мягкие и сухие. Он застывает на месте после первого смазанного поцелуя. Цзяоцю поражается, куда делась его былая решительность, но еще больше удивляется собственному напору. Дрожащей рукой он зарывается в мягкие волосы, притягивая Моцзэ к себе. Чужое дыхание согревает, заставляя сердце стучать всё громче. Моцзэ целует его бережно, трепетно, словно боясь нарушить хрупкость момента. Цзяоцю первый углубляет поцелуй, переплетая их языки. Ему это нужно. Это лекарство, рецепт которого невозможно записать в книгу. Это безумие, — шепчет ему рассудок, но тут же замолкает. Они оба теряются друг в друге, отдаваясь на растерзание отголоскам невысказанных чувств. Возможно, что-то внутри них зародилось уже давно. Волнующее, не находящее выхода, оно теплилось в груди, чтобы вырваться в самый неподходящий момент. Моцзэ аккуратен во всём, даже в прикосновениях. Цзяоцю игнорирует нехватку воздуха, но всё же задыхается от нахлынувших разом эмоций. Его руки на ощупь скользят по груди и поднимаются выше. Пальцами он очерчивает скулы, стараясь воссоздать образ Моцзэ в мельчайших подробностях. Он хочет исцелиться. Хочет вновь увидеть. Пока память свежа, но Цзяоцю боится, что когда-нибудь забудет его лицо, что никогда не поймает искру нежности во взгляде фиолетовых глаз. — Ты дрожишь, — Моцзэ отстраняется. В его голосе слышится неприкрытое беспокойство. Ладонь прижимается ко лбу Цзяоцю. Жар, исходящий от тела, вызван отнюдь не болезнью, и Моцзэ прекрасно это понимает. Цзяоцю одаряет его улыбкой. — Мне уже лучше. Моцзэ кивает и целует настойчивей. В этот раз между ними бушует настоящий пожар, пламя которого разгорается с каждой секундой. Моцзэ глухо рычит, когда Цзяоцю легко кусает его нижнюю губу, следом игриво проводя языком, словно заглаживая вину. Моцзэ отвечает тем же. Он жаден до боли, но боль эта приносит лишь удовольствие. Он собственник, не желающий отдавать густой темноте то, что принадлежит ему. Моцзэ касается лица, шеи, груди. Переплетает их пальцы. Цзяоцю не сопротивляется, напротив, нетерпеливо тянется, стремится быть ближе. Ему действительно лучше. То ли дело в обезболивающем отваре, выпитым ранее, то ли в волнующем сердце плацебо. Их лбы соприкасаются. Они оба дышат сбивчиво и прерывисто, не желая отпускать друг друга. — Твои извинения приняты, — шепчет Цзяоцю, усмехаясь. Моцзэ тяжело сглатывает. — Я буду рядом, — говорит уверенно. — Когда ты вновь увидишь меня. Его образ так явственно возникает в мыслях, что Цзяоцю, не секунды не сомневаясь, кивает. — Я уже вижу тебя.