и жизнь пройдёт

      володя хотел покорить море, а женя хотел быть морем, чтобы топить людей, — может, в этом их беда, а может, беда в том, что они просто люди; временами женя пытается выбраться из этой дурацкой физической оболочки, выцарапать из себя душу и освободить её, чтобы не страдать так сильно, но не получается, а володя продолжает прижимать слишком близко, слишком тесно. руки у него сильные — аж рёбра хрустят.       или это сердце? женя не уверен, есть ли у него там, где должно быть сердце, хоть что-то. максимум — кусок пенопласта или гипсокартона. мраморная статуя или анатомическое пособие, но не живой орган. хроническая пустота и экзистенциальный кризис.       женя читает поэзию бориса рыжего, пока володя тушит об себя окурки, и всё у них прекрасно, но затем снова восходит солнце: надо на работу, надо принимать лекарства, надо нести ответственность, надо быть взрослым, надонадонадо… всё надо, а жене не хочется, не можется даже. психотерапевт говорит: пограничное расстройство личности, депрессия, генерализованное тревожное расстройство со всеми вытекающими, а потом выписывает антидепрессанты, от которых жене не то что умирать не хочется — ничего не хочется.       и даже морем уже быть не хочется.       плетется домой под ночь, растягивая сигарету за сигаретой, потому что дома, в их квартире, володя наверняка опять выдраил всё до стерильного блеска, от которого перед глазами рябь, лишь бы не драть себя ножами.       женя внимательно следит за тлеющим окурком: хочет попробовать — каково же володе живётся с таким, а себя любимого всё-таки жалко, шрам ведь останется, испортит нежную белую кожу. зато станет как володя. может, поймёт его наконец. они ведь из разных миров — это моральная дилемма не хуже проблемы вагонетки. вмешиваться или оставить как есть? их жизни стоят всего этого? женя тушит сигарету, но не об себя — володя бы похвалил его, сказал бы, что он молодец и что ему это не надо.       на душе горестно.       этого должно быть достаточно? любовь володи — больше, чем просто любовь. любовь володи — запрещенная советская поэзия, фильмы тарковского или пачка филип морриса. женя пробовал писать об этом свои стихи, но в голове всегда только: любит — не любит, бросит — не бросит, спокойный вечер — скандал. ничего постоянного, о таком мог бы писать рембо, но не женя, потому что он не кто-то особенный, даже не поэт — признает это с болезненным нытьём в груди, ага, вот оно, сердце, попалось.       а володя, будто читая его мысли (или просто — его; не только мысли), спускается из квартиры, хотя обычно курит на балконе, если не прямо в постели. женя потерянно смотрит на застиранную олимпийку.       — плохой день? — кивает володя на складки обычно такой идеальной рубашки.       — плохая жизнь, — огрызается женя и сам себя пытается осадить: — извини. а ты любишь меня?       «скажи: нет».       «скажи: не люблю».       так можно будет уйти, чтобы не возвращаться, или уйти, чтобы возвращаться в моменты особой скуки, а не жить вместе, играться с их кошкой и делить постель в самом непошлом из всех пошлых смыслов.       володя вздыхает — ну точно атлант, уставший от тяжёлого неба на своих плечах.       — люблю. а что?       «не бросишь?» — но ведь не бросил до сих пор, спустя столько истерик и криков. глупости. наверное.       — ничего. пойдем домой? я тебе почитаю вслух, но сначала душ и секс, а потом снова душ, — женя поднимается с лавочки, расправляя плечи.       — такой план мне нравится, — почему-то володя улыбается, когда бросает окурок.       смотреть ему в глаза до невозможного больно: еще утром женя пламенно любил, а уже сейчас — почти ненавидит, но если скажет об этом, то опять останется один. замкнутый круг без обратного билета.