Их сценарий

Лэйн и не помнит, в какой момент улыбка, растягивающая сухие даже под слоем увлажняющего средства губы, сделалась пластмассовой. Выжечь её со своего лица в любом случае не может, но эти подозрительные, сверлящие отверстия для лоботомии взгляды в затылке ей уже надоели.  — Напомните ещё раз, юная леди, почему здесь именно Вы? Она вздыхает снова — тихо, стараясь не демонстрировать презрение, вызванное этой снисходительной интонацией, — и вытягивает уголки губ вверх: пластик её улыбки становится податливым под воздействием температуры кипения. Её не злят такие вопросы, не злят сжимающие уставшие ноги узкие туфли, не злит вечно съезжающее с груди платье без бретелей.  Это сказывается усталость от маскарада, в который её втянули против воли.  Опять. — Умоляю тебя, дорогой, гостья не знакома с порядками. На случай, если Вам не знакомы правила, — наигранно шепчет дамочка с выдающимся декольте и утопающим в нём бриллиантовом колье, — приходя в паре с супругом, разлучаться не стоит. — Женщина, чьё имя ей не довелось расслышать из-за гула собравшихся, смотрит ей за спину, и её щёки мгновенно краснеют. — Честно говоря, на Вашем месте я бы от такого мужчины вообще далеко не отходила.  Не сумев удержаться, Лэйн оглядывается через плечо, и вся её усталость мгновенно растворяется во вновь вскипевшем раздражении. Извинившись перед собеседницей и скупо кивнув её мужчине — тучному меценату в смокинге, — она разворачивается и движется по курсу. Обнаружить точку её назначения несложно: Дмитрий возвышается над добрыми двумя третями присутствующих, выделяясь не только ростом, но и идеальной осанкой, демонстрирующей уверенность.  Требуется некоторое время, чтобы добраться до него, — кажется, заинтересованных куда больше, чем ей хочется думать: они называют имена, которые не находят места на полках её памяти, выказывают фальшивую радость их прибытию; её задерживают вязкие, недовольные взгляды — тех, кто не рад показательно. Честно говоря, такие её устраивают даже больше — они не лезут, ненавидят тихо, не пытаются казаться радушными хозяевами вечера. Ей всё равно большая часть их разговоров не понятна — языковой барьер по-прежнему доставляет неудобства по большей части, но не сегодня. На глаза попадаются также кучкующиеся ангелы и демоны — они облепляют стены с обилием арабесков и золочёных рам с картинами; сейчас Лэйн как никогда благодарна пушистым и перепончатым крыльям, закрывающим часть обзора на эту вычурную безвкусицу. У неё рябит в глазах от блеска и богатства — теперь прожитая ими жизнь кажется шуткой, а сами они — клоунами, раз выбирали довольствоваться остатками консервных банок и сном на жёстком полу. Она расталкивает людей плечами, надеясь, что налёт их отвратительного, скользкого нутра не передаётся воздушно-капельным путём.  Её рука протискивается в сгиб локтя, скользит по предплечью, затянутому в тёмно-зелёную грубую ткань парадной формы.  Надетое поверх узких шёлковых перчаток кольцо сияет, отзеркаливая блеск в глазах красивой женщины, беседующей с Дмитрием. Она стоит слишком близко — тяжёлый шлейф пудровых духов душит, оборачиваясь вокруг шеи.  — Тебя и на пару минут нельзя оставить, генерал, — щебечет Лэйн; в её голосе чан с неразбавленным ядом, однако соврать нельзя: улыбка всё больше походит на настоящую. Дмитрий опускает на неё сощуренные глаза — наверное, кто-то счёл бы подобное выражение лица довольно пугающим, но только не Лэйн. Она расшифровывает его лучше остальных — льдистые радужки оттаивают, демонстрируя закованное в них веселье, и уголок губ стремится на долю дюйма вверх. Дмитрий освобождает свою руку, а уже через секунду большая ладонь укладывается на изгиб её талии, клеймя кожу через ткань платья. Не так уж она жалеет о том, что пришлось его надеть. Взгляд генерала — достаточно веский повод вытерпеть колючие блёстки, впивающиеся в плоть, и постоянно съезжающий вниз вырез, демонстрирующий больше груди, чем привычно. Кожа над ложбинкой горит, и Лэйн, вопреки желанию накинуть что-то на плечи, сводит лопатки, вытягиваясь вверх.  Сегодня она отыграет свою роль на все сто. Даже если актёрский талант отсутствует напрочь. Придётся эту сцену прожить. — Простите, что прервала вас.  Запоздавшие и совершенно лживые извинения произносятся полным язвительности тоном; остальные могут и не выцепить эти ноты в хриплом бархате её голоса, но он — не остальные. Его привилегия и проклятие — понимать эту женщину так, как не может большинство.  Дмитрия с детства влекло к нерешаемым головоломкам — и вот она, свалилась в прямом смысле с неба со своим нечитаемым лицом и спрятанными глубоко под гранитно твёрдой кожей эмоциями. Лэйн — сплошная загадка, но он близок к тому, чтобы победно выкрикнуть её суть и в кратчайшие сроки найти решение. Он не особо вслушивался в одностороннюю беседу той девушки, предпочитая наблюдать за окружающими и запоминать как можно больше деталей, но сейчас выкручивает заинтересованность. Она назвалась Мэри Линберг и пообещала познакомить с отцом — собственно, именно этого Дмитрий и ждал, фильтруя все её слова, оказавшиеся сплошным бредом за несколькими исключениями.  — А Вы, простите? — Мэри из тех девушек, вышколенных, понимающих, что лишняя гримаса будет истолкована не правильно, а значит, стоит с усилием косить под дурочку, дабы не прослыть недовольной курицей.  — Не представишь?  В кошачьих глазах цвета летнего леса проскальзывает вызов, и он в настроении его принять. Сжимая талию достаточно сильно, чтобы Лэйн это почувствовала, Дмитрий коротко кивает, прежде чем обратиться к новой знакомой: — Мэри, познакомьтесь с моей женой.

────୨ৎ────

Дверь машины хлопает, водитель немедленно дёргается с места, оставляя их у кованых высоких ворот в одиночестве. Если бы не поздняя ночь, Лэйн настояла бы на прогулке: у них не так много возможностей поговорить начистоту и лучше не терять выдавшуюся. Однако ноги слишком сильно саднят, нить из сверкающих камней неприятно сдавливает кожу, а шпильки, удерживающие волосы, впиваются в скальп, вызывая головную боль. — Домой? — спрашивает он. Лэйн кивает, запахивая тёплое пальто с меховым воротником, — это не особо спасает от ледяного зимнего ветра, но по-прежнему является лучшим из возможных вариантов. Дойдя до небольшого двухэтажного особняка, она выдёргивает ладонь из его руки и не спешит заходить, когда ключ со скрипом проворачивается в замочной скважине. — Хочу подышать немного, — сообщает она в пустоту. — Тебе не обязательно оставаться, генерал. Я в состоянии войти в дом самостоятельно. Она по-прежнему стоит лицом к дороге, по которой ещё недавно шла, прижатая к его боку. Теперь между ними расстояние в сотни миль, уложившиеся в фут. И оно явно не должно так ощущаться — давящей болью в груди, раскалывающей сердце на миллионы осколков. Вечер заканчивается, уносит с собой очередную неделю, счёт которым давно утерян.  Да и смысл, как ей кажется, тоже. И неизвестно, будет ли найден вновь. Дерево ударяется о косяк с громким треском. Шагов Лэйн не слышит — выходит, остался. Возможно, в другой день она бы передумала мёрзнуть на улице и вошла в тёплые стены, избавив Дмитрия от необходимости смотреть на неё дольше необходимого.  Сегодня же они были рядом слишком долго — слишком тесно, слишком много физического контакта и томных взглядов.  И много, много чёртового обмана. Так много, что накрывает даже макушку — в этом океане легко захлебнуться, утонуть и пропасть навсегда.  — Что-нибудь выяснил? — решается спросить; впервые за время их знакомства ей необходимо заполнить это гнетущее молчание, нависшее грозовым облаком над головой.  Резкий, злой вздох сообщает ей всё. Или нет? — Такой установки не было. — От его голоса веет морозом похлеще, чем приносит с собой ветер. — И мы уже говорили о том, что стоит болтать потише, Лэйн. Дмитрий её никогда не отчитывал, но сейчас она чувствует себя именно так: провинившейся в чём-то глупышкой, которая настолько далека от понимания собственных ошибок, что это перестаёт быть милым и начинает раздражать. Вот только всё не так. Её выводят из себя ограничения — раздражали в Роткове, вынуждая находить какие угодно обходные пути для следования своим целям; раздражали в Оксфорде. Раздражают здесь — в этом безымянном городе на краю земли, куда оставшимся в живых членам отряда удалось добраться. В прежних местах запреты касались, в основном, смены местоположения, — здесь нельзя говорить. Кажется, даже думать нежелательно.  «Лучше бы запретили сны».  — Знаешь, это уже походит на манию, — язвит Лэйн, разворачиваясь на сто восемьдесят и делая пару шагов ко входу. — Мы всё проверили, ты обшарил каждый угол, никаких камер здесь нет. Сегодня посплю в библиотеке.  Все ночи до этого они проводили в одной постели. Во-первых, единственную гостевую спальню занимала Анна; во-вторых, нужно было поддерживать легенду, которую им пришло в голову выпалить при распределении жилья. Свободный дом был лишь один, остальных расселили к готовым принять новеньких. Держаться вместе — хороший план, действительно, но Лэйн оказалась не в восторге от разделения одного пространства сутками напролёт. Естественно, бывают дни для отдыха, но в основном… К чёрту.  Сегодня она поспит в библиотеке. 

────୨ৎ────

Он продрог до костей. Так холодно не было даже в Роткове, и, конечно, в Сибири его броня была целой — крепкой, без единой бреши. Сейчас же Дмитрий исколот в самых разных местах — каждый дюйм кожи уязвим, старые раны вскрыты, шрамы ждут успокоения, чтобы вновь затянуться. Вечер можно было назвать неплохим — еда была вкусной и разнообразной, шампанское не горчило, а если абстрагироваться от настырных жителей города, будто впервые в жизни встретивших пришедших из-за стены, то компания была на редкость чудной. Лэйн даже удалось вытащить его на танец. Медленная инструментальная музыка, приглушённый свет, переливающийся от огоньков свечей хрусталь массивной люстры под высоким потолком. Всё это было, несомненно, слишком. Пафос и вычурность лезли из самых тонких щелей в стенах, оседая трупной пылью на лощёных лицах. Несправедливость жизни во всём её проявлении.  Чтобы выжить, нужно ненадолго притормозить, и, наконец, момент для этого наступил. Сейчас им ничего не угрожает — отродья отрезаны от них, переживать о полноценном сне не приходится, секрет шифра обещает быть раскрытым в самые кратчайшие сроки. Как только это произойдёт, будущее перестанет быть туманным — исчезнет из поля зрения насовсем, превратится в непроглядную мглу.  Он заходит в дом, только когда пальцы перестают сгибаться. Дистанция иногда бывает слишком нужной, идея личного пространства донельзя привлекает. Но сегодняшнюю ночь он видит другой: стирающей границы, разрушающей стены, играющей лезвием правды опасно близко к тонкой коже.  Успевая зайти в спальню только чтобы переодеться, Дмитрий поднимается на второй этаж — там небольшая мансарда с парой кресел, журнальным столиком, старым диваном да несколькими книжными шкафами. Лэйн проводит в библиотеке комично много свободного времени, полностью подтверждая свою сущность исследовательницы, расхитительницы тайн. Дмитрий не передвигается бесшумно — лестница завывает скрипом на каждой второй ступени, — его появление не неожиданность. Но Лэйн, чьё лицо заливается тусклым бликом луны из маленького окна, отказывается реагировать: не поднимает взгляд, пряча хранящееся в радужках лето на странице небольшого поэтического тома.  — Ты ведь ни слова не понимаешь. Лэйн не отвечает — тихо вздыхает, поджимая щиколотки к бёдрам, — она свернулась в кресле так, будто ей отчаянно хочется согреться, хотя в доме тепло. Волосы влажные и гладко причёсанные, но несколько коротких прядей свисают у лица; укутанная в плед, она смотрится так непохожей на ту, какой сегодня ей пришлось быть. Из-за него.  Ему давно ясно, насколько разной она порой может быть. Но нравится ли ей это?  Несколько шагов позволяют ему добраться ко второму креслу у окна. Окаменевшие пальцы медленно сгибаются в кулаки, оставляя на грубой коже ладоней вмятины. Он воспроизводит в памяти первую встречу, ощущает отогревающимися ладонями вибрацию двуствольного ружья, приложившегося к виску незнакомки. В сознании мелькает яркая лента: ночной разговор у камина в особняке Романова; наставленный на него пистолет; уснувшая Лэйн, вымотанная долгой работой над расшифровкой книги. Следующий пласт, поднимающийся из памяти, заставляет шрам на верхней губе покалывать: поцелуй — недостаточный, ненастоящий, но спасающий жизнь и обещающий что-то ещё. Необоснованная ревность к остальным — тем, кто имел возможность проводить с Лэйн больше времени, даже если это его родная сестра; эгоистичное желание присвоить её, держать на расстоянии взгляда. Дмитрий мало помнит из тех дней, что он дрейфовал в лихорадке, — ему точно снился отец с вечно недовольным выражением лица и молчаливым осуждением без повода; приходили давно забытые образы первой женщины, что полюбила его без каких-либо причин, кроме рождения. Кроме этого… Возможно, сейчас он уже додумывает, но всё же её собственный запах свежести, перемешанной с ароматом потёртых временем книг, не спутать ни с чем другим.  Первая ночь вместе — дождливая, оксфордская. Её ледяные ноги, прижимающиеся к его, такие же по температуре руки — пальцы, ласково скользящие по давно зажившим шрамам на спине и одновременно будто вспарывающие их заново. Первые настоящие извинения за то, что прежде ему не доводилось просить прощения: за выполнение своей работы, как бы гнусно это не выглядело и насколько неуместным не казалось. Совесть нечасто напоминает о себе — Дмитрию попросту не положено взваливать на себя ответственность за то, в чём нет его прямой вины. Действует по протоколу, не углубляется в те дебри, откуда знает что не выберется.  А сейчас вылезает совсем некстати — скребёт рёбра изнутри, поселяя чуждый зуд и стеснение в груди.  На секунду её глаза всё же поднимаются — Лэйн быстро осматривает его, цокает и возвращается к чтению. Дмитрий решает воспользоваться возможностью: — Что? Лэйн закрывает книгу, придерживая указательным пальцем нужные страницы. — Зачем ты здесь?  Слишком сложный простой вопрос.  Наверное, чтобы объясниться? Дать нужное ей и себе — сказать, зачем убедил всю приветственную делегацию в том, что между ними есть отношения: в прошлый раз, когда она об этом спросила, он ответил честно лишь отчасти: «Иначе нас разделили бы». Мог ответить и более развёрнуто: «Иначе я, помешанный на контроле, свихнусь без возможности наблюдать за тобой каждую свободную минуту». — А ты от меня уже устала? Он надеется, что тон голоса вмещает в себя достаточно шутливости, однако по посерьёзневшему лицу Лэйн понимает: это не так. Её губы приоткрываются, будто ей хочется что-то ответить, но брови тут же хмурятся, а подбородок пару раз виляет из стороны в сторону. Наверное, ответ ему не понравится. — Говори. — Не просьба — чёткое указание. И Дмитрию бы сбавить обороты: отступить, так было бы правильно.  Её челюсть сжимается — Лэйн снова мотает головой.  Абсолютное бессилие рядом с ней — заставить её невозможно, тогда может, попросить? Он смягчяется, произнося: — Пожалуйста? Волшебное слово, как известно, всё делает лучше. Вот только не в этом случае. Теперь Лэйн не раздражена — зла по-настоящему. Взгляд метает смертоносные молнии, плечи напрягаются, отводятся назад, формируют защитную позу.  — Вот от чего я устала, — бормочет она. — Все эти ласковые интонации, когда тебе что-то нужно.  Ей не сложно выдерживать на себе его взгляд — тот вариант мороза, который ей комфортен, — но сейчас он становится невыносимым. — Ты говоришь редко. Настолько, что каждое слово становится ценным, и любое из них сбивает с толку. Я ведь ничего не сказала, когда ты затеял всю эту игру в семью. — Книга укладывается на небольшой круглый стол, Лэйн опускает стопы на холодный пол. — Ждёшь, что всегда буду подчиняться, какой бы приказ не поступил? Иногда мне кажется, что я тебя знаю, а потом…  Она встаёт, стягивая плед и бросая его на сиденье. Руки Дмитрия расслабленно лежат на подлокотниках кресла, но позвоночник не касается спинки, — словно генерал готов подскочить в любую секунду.  — Нам обоим известно, что ты далеко не всегда послушна, — парирует он, проводя пальцами левой руки по волосам, зачёсывая их назад. — И я не жду от тебя… Чёрт возьми.  Лэйн решает дать ему возможность собраться в последний раз — ей это не настолько необходимо, но желание лечь спать со спокойствием на душе превышает любую из маленьких мечт, которые она позволяет себе вносить в мысленный список. В тишине библиотеки ей слышно, как скрипучий механизм в его голове гремит деталями, формулируя мысли.  Лэйн отходит к небольшому окну, еле ощутимый сквозняк доставляет в комнату крохотные порывы ветра, качающего за окном верхушки деревьев. День был долгим, вечер — сложным, и ночь не спешит оставлять свою тяжесть, сгущая небо всё более плотными тучами.  Секунды перетекают в минуты, и ей сложно уследить за течением времени. Несколько раз проводит ладонями сверху вниз по бицепсам, выглаживая кожу, сгоняя остатки терпения с кровью к сердцу, — замедляющему ритм, застывающему. — Слова имеют ценность, ты знаешь это как никто другой.  Она ёжится — с лица холод, проникающий под лёгкую ткань ночнушки, отчего кожа по всему телу покрывается напряжёнными точками мурашек. Спиной Лэйн чувствует тепло чужого тела, приблизившегося к ней. Тёплые ладони ложатся на плечи, накрывая её руки. Рядом с Дмитрием становится легче дышать, все защитные инстинкты ослабевают, и чаще ей даже нравится — сон никогда не был таким крепким и расслабляющим, каким бывает с ним. Но сейчас… Охота вырваться, выбраться из этого кокона, который — она точно знает — вновь распустится в момент, оставив её одинокой. Каждое утро с момента прибытия сюда они просыпаются так близко, облепляют друг друга телами, дышат одним воздухом. Так легко, будто это ничего не значит.  Хотя это значит настолько много, что ни один из них не решается об этом поговорить. Потому что всё станет горьким и болезненным, и Лэйн не хочется снова это выдерживать с привычной, ожидаемой от неё стойкостью. Больше нет. Ведёт плечом резко, но оказывается только теснее прижатой к нему. Спиной врезается в твёрдую грудь, одна из его рук ложится на её живот, а вторая скользит через грудь, удерживая правое плечо. Всё её тело напряжено, неожиданный контакт рушит возведённые стены, но Лэйн всё ещё не позволяет себе расслабиться — кажется, стоит ей поверить в происходящее, как оно тут же рассыпется иллюзией.  Дмитрий разворачивает её к себе лицом — руки безжизненно повисают вдоль тела, лицо оказывается зажатым в его ладонях.  — Знаешь, почему я говорю мало, Лэйн?  Она часто моргает, поражённая открытостью во взгляде и пылкостью в голосе, но находит в себе силы произнести тихое отрицание. — Потому что предпочитаю действовать.  В его губах, прижимающихся к её, нет никакой нерешительности или неуместности; в плавных движениях языка, вторгающегося в её рот, сквозит отражение стального, устоявшегося и нерушимого желания. Будто оно было спрятано и только набирало силу, утраивая её, постепенно повышая градус напряжения. Оно взрывается вкусами сладкого шампанского и мятной свежести, горячей жёсткости и морозной мягкости. Мышцы во всём теле призывно вибрируют, стремясь быть задействованными, и Лэйн, наконец, тянет руки вверх, приподнимается на носочках, скользя ладонями по широкой груди к плечам, зарываясь пальцами в тёмные волосы у основания шеи.  Дмитрий медленно подхватывает Лэйн под бёдра так, что ноги обвивают узкую талию. Для него не существует ничего лучше, чем держать её в своих руках, чувствовать цепкость пальцев кожей головы и волосами. Поцелуй с ней — снова оживляющий, вдыхающий новую жизнь и силу, и дело вовсе, оказывается, не в том, что тот, первый, случился в момент борьбы со смертью.  Вся магия в Лэйн.  Она сама магическая, сочетающая в себе полярные стойкость с податливостью, солнечный свет со сносящей с ног метелью. Подходя к кушетке, он усаживается, сдвигая Лэйн чуть дальше от твёрдого члена, просящего внимания прямо здесь и сейчас.  — Вот только не смей снова… Наклоняясь, оставляет жёсткий и быстрый поцелуй, прикусывает нижнюю губу, заставляя Лэйн зашипеть. — Разве похоже, что я хочу быть где-то ещё? — Он кладёт ладонь на её бедро, пробираясь под задравшуюся ткань ночнушки; касается губами открытого выреза над грудью, вспоминая как низко спускалось сегодня то синее платье. — С тобой никогда не угадаешь, Дмитрий, — запыхавшись, отвечает Лэйн. — Хотя… Ладонью она накрывает — пытается — твёрдость между его ног, ощущает размер, и глаза её против воли расширяются. Лэйн чувствует себя такой идиоткой — идиоткой с пылающими щеками, которой будто впервые предстоит близость с мужчиной. Конечно, это не так, но всё же было слишком давно в последний раз, а сейчас ощущается таким новым и непривычным. Она резко теряется, не зная куда девать свои руки. Но мысль о том, что придётся из-за неуверенности идти на попятную в этот момент, вызывает тошноту.  Подкрепляя свою решимость, хватается за подол ночнушки и резким движением стаскивает её через голову. У Лэйн перехватывает дыхание, поступление кислорода купируется — мозг полностью отключается. В ней господствует страсть — выстраданная, вырощенная на обломках обвалившихся надежд и ожиданий, — Лэйн сотрёт любое препятствие между ней и Дмитрием, даст ему сотый шанс, если будет уверена, что он продолжит смотреть на неё так, как смотрел сегодня. Как смотрит сейчас.  — Я хотела, чтобы ты снял с меня то идиотское платье, — выпаливает в надежде отвлечь его от демонстрации наготы, к которой она не совсем была готова. Стискивает ладонями его лицо, проводит ласково по щекочущей кожу едва выступившей щетине, приподнимает подбородок пальцем, вынуждая смотреть в свои глаза. — Понимаешь?  Он подаётся назад, хватает футболку за рукав и стягивает её с себя в одно мгновение.  Дмитрий понимает, что сделает всё возможное, чтобы у него ещё появилась такая возможность. Перевернёт мир, если понадобится, чтобы она продолжала смотреть на него так, как сейчас.  Снова целует, благодаря за открытость и терпение, какими сам не владеет.  Её руки вовсю курсируют по оголённой коже, чернота зрачков почти поглощает зелень глаз целиком, Лэйн дышит часто и поверхностно, сердце отстукивает страшно несовершенный в ритмичности рисунок. Ему даже спасения мира хочется не так сильно, чем быть в ней. Остальное подождёт, всё самое худшее уже случилось. Для них ничего не будет иметь значения. Дмитрий снимает её с себя, отчего она тихо взвизгивает. Он перекидывает ногу через кушетку, сажает Лэйн напротив, и она вновь подтягивает колени к груди в раздражающей его попытке закрыться. Не зная, как успокоить её иначе, поднимается, стремясь сравнять количество оставшейся на теле одежды, — штаны остаются лежащими на полу через пару секунд. Он видит, как загораются глаза Лэйн, и не упускает возможности подколоть: — Наверное, стоило чаще спать рядом с тобой так? — Останавливается, хватает Лэйн за щиколотки и тянет к себе, заставляя потерять равновесие и опереться на локти. Её пресс напрягается, показывая почти такие же, как и у него, ровную сетку мышц. — Ты в отличной форме, лаборант.  — Наверное, и мне стоило спать так? — Лэйн выгибает бровь; она и сама, кажется, не замечает, как сильно расслабилась. В ней не осталось ни капли волнения за голую грудь с торчащими ввысь вершинами сосков, за такое уязвимое положение перед ним. — Может, тогда бы ты сдался быстрее.  Он касается ткани оставшегося на ней нижнего белья, отмечая притягивающее взгляд кружево голубого цвета.  — Они красивые, но… — Тянет трусики по ногам; они такие почти не существующие, что разорвать их не составило бы труда, однако же… — Где ты вообще взяла такое бельё? На что обменяла? Лэйн фыркает, легонько толкая стопой его плечо. — Оставим эту душещипательную беседу на потом, ладно? Голубое небо в его глазах трансформируется в грозовое — радужки мгновенно темнеют, их заволакивает самой яркой серостью, которую можно отыскать на палитре этого мира. Её бельё оказывается откинутым на пол, ноги закинутыми на плечи, а сама Лэйн лежащей теперь уже полностью на спине у самого края кушетки. Его дыхание греет внутреннюю сторону бедра, к которому он прикасается мягкими губами, посылая по телу дрожь.  Глобальные изменения климата и смещения тектонических плит кажутся Лэйн детской забавой в сравнении с тем, что чувствует она, когда шероховатость языка медленно скользит по гладкости между её ног. Изо рта вырывается пошлый стон — звук смешивается с хныканьем, означающим что-то между «ещё» и «пожалуйста, снова». Её руки находят темноволосую макушку, и она пытается приблизить, продлить короткое поддразнивание. У неё ничего не выходит — Дмитрий вырывается, хрипло и издевательски посмеивается. — Не стоит меня торопить.  «Да, я уже поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет».  Поцелуй на одной ноге, на другой; снова движение языка с ещё большим нажатием, остро направленный холодный воздух на клитор, резкое всасывание. Лэйн сквозь окружающую её дымку не чувствует, как прикусывает губы едва не до крови, чтобы не заорать во всю мощь голоса. Она пропадает, дрейфуя от точных ударов его языка между своих ног.  Выпадая из сознания, Лэйн пропускает момент, когда он касается складок, поглаживая влажную плоть. Мышцы и стенки протестуют, сжимаясь вокруг мягко вкручивающегося пальца, растяжение кажется восхитительно приятным, открывающим совсем другую глубину ощущений. Низ живота сводит, и Лэйн почти вибрирует от смеси столь разных ощущений — чередующихся или сливающихся в чётком дуэте.  Давление на точку где-то внутри становится решающим фактором — оргазм разрушительной силы пробивает напряжённое тело насквозь, взрывается тысячей бесполезных неоновых букв и восклицаний, пробегающими мигающей строкой под веками. Успокаивающие поцелуи, стремящиеся выше по её телу, Лэйн уже не может выцепить из нахлынувшего на неё цунами. Она неподвижна, и жизнь в ней выдаёт лишь часто вздымающаяся грудь. Дмитрий видел многое — куда чаще нагоняющее отвращение и страх, — но теперь уверен, что даже самое прекрасное, что только может предстать человеческому взору, померкнет в сравнении с ней. Прикусывая нежную кожу на животе, целуя, он продвигается вверх, дразнит ртом тёмно-розовый сморщенный сосок, легко сжимая между пальцами второй. Лэйн дёргается, на ощупь прикасается к его лицу, смахивает со лба волосы, повторяя его собственный жест, и открывает глаза. Яркая зелень приглушена водяной дымкой, что делает радужки ещё насыщеннее. Лэйн всматривается в его лицо так, будто видит впервые, будто обнаружила целый пласт неизученной информации. Он сжимает сосок пальцами сильнее, отчего она коротко пищит, злобно сверкая в его сторону за нарушенное спокойствие. Дмитрий вновь опускает руку. Стягивая боксеры, освобождает член, проводит головкой по всё ещё чувствительному клитору. Вбирая воздух сквозь зубы, Лэйн приподнимается, упираясь ладонью в скамью, свободной рукой касается покрытых смазкой складок, дотрагиваясь твёрдого члена, находящегося так близко ко входу. С неё слетает весь апломб. — Не уверена, что это поместится. Дмитрий вновь посмеивается, и мышцы пресса всё чётче выделяются, бугрясь под светлой кожей. — Ведь ты же учёный, Лэйн. — Он погружает головку внутрь, проталкивает на дюйм, прежде чем бёдра подаются назад. — А значит, тебе известно, что... — Что? — Горло пересыхает, и вопрос озвучивается странным каркающим звуком. — ...что любая догадка не считается за правду. Он делает несколько коротких движений, толкаясь каждый раз всё глубже, растягивая сильнее и сильнее. Лэйн чувствует небольшое жжение, но приятное трение внутри превалирует над всем незначительным. Дмитрий так сосредоточен — она проводит ладонями по мышцам рук, обхвативших её для лучшей устойчивости, прижимается к его груди своей, будто желает с ним слиться, срастись. Проводит языком по ямке над правой ключицей, а после уделяет внимание тёмному шраму под ней. Их много на его теле — совсем светлые, маленькие сложно даже рассмотреть, но есть и те, что сердитым бордово-фиолетовым цветом полосуют кожу. Лэйн целует его снова, движение в ней замедляется, толчки становятся отрывистыми, но продолжительными — с оттяжкой на самом краю, в самой нужной точке. — Чёрт, — хрипит он. Подушечкой большого пальца он давит на её клитор — сначала едва касаясь, но со вновь увеличивающимся темпом нажимает всё больше, водит по бугорку кругами, сменяет скольжение на короткие штрихи вверх и вниз, вбок и назад. Стенки сжимают член, стискивают слишком сильно. Пульсация перетекает в виски, курсирует назад, снова наполняя её. Перед тем, как кончить с грудным стоном и откидывающейся назад головой, она прислоняется к его груди — рукой, щекой, губами; целует шею, прикусывает и втягивает между губ, легко улыбаясь теряющемуся ритму. Ей хочется заморозить это мгновение и тут же ускорить, чтобы увидеть, как он кончает, приводя себя к завершению в ней. Ей хочется думать, что всё повторится ни раз, а ей представится тысяча и одна возможность отсканировать в свою память учащённое дыхание, ощущение горячих ладоней на коже, сведённые к переносице брови не от услышанных новостей, а от того, как он проливается внутрь, содрогаясь, не отрывая своих бёдер от её. Ей хочется много раз слышать, как он воспроизводит при этом вслух её имя.

────୨ৎ────

Через несколько часов над городом встанет солнце — впервые за несколько лет оно покажется тусклым переливом за облаками, а после явит себя в ослепительном великолепии, наполнит яркостью привыкшие к монотонности стены, зальёт ею каждый дом. И всё же первый луч пробьётся сквозь окно их спальни. Из тысячи сценариев они выбрали тот, в котором в итоге встретились. Разрушение целого мира стало сценой для их воссоединения — с разбитыми декорациями, сотней второстепенных героев, идиотом-постановщиком, которому именно такой план показался самым удачным. На этот раз Дмитрий разбудит её поцелуем в лоб или плечо и не станет покидать кровать раньше необходимого. На этот раз Лэйн, проснувшись одновременно с ним, не станет делать вид, что спит. А завтра... завтра всё повторится вновь.