Её Нуар.

Дождь барабанил по крыше, звучно разбивался об выступающий подоконник, бесконечно отвлекая и мешая сосредоточиться. Тихая музыка в наушниках совсем не спасала, и Маринетт в очередной раз перечёркивает рисунок, безжалостно комкая неудавшийся проект и не глядя закидывая в почти переполненную урну рядом с рабочим столом. Глаза неприятно ломило от нескольких часов, что она провела в попытках выдавить из себя дизайн платья на приближающийся выпускной бал. Наряд для Альи делать было гораздо проще и быстрее, ведь Дюпен-Чен хорошо знала свою подругу — платье должно было быть воистину королевским, и никак иначе. А что же касается её самой… А кто она? Кто эта тихая неуклюжая девушка, бегающая за одноклассником и вечно всюду опаздывающая? Она знала, какой была Леди Баг. Героиня Парижа. Сила и уверенность в ней — это профессиональные навыки, чего никогда не ожидали от Маринетт Дюпен-Чен. Переводя уставший взгляд на окно, за которым уже поздняя тёмная ночь — она вновь видела эту невзрачную серую девушку, блекло отражающуюся в стекле, и упорно не понимала, что она из себя представляет. Тихо шикнув на собственное отражение, Маринетт вновь уткнулась в новый пустой листок. Вдохновение всё никак не решалось посетить её тяжёлую голову — быть может, оно боялось, или таило обиду за эту позорную трусость. За нерешительность и отчаяние. Маринетт бы сама на себя обиделась, если бы у неё оставались силы. На маленькой мягкой подушке около настольной лампы, свернувшись, мирно спала её Тикки. Она тоже устала ждать, когда идея посетит её дорогую хозяйку. Мягко улыбнувшись, Маринетт осторожно потянулась к маленькой кнопке, щёлкая по ней и выключая свет над отдыхающей Тикки. Сейчас девушка была готова поступить точно также, но перед этим обязательно посетив душ, чтобы хоть немного смыть с себя тревоги и неприятную, досаждающую усталость. Внезапно, внимание её привлёк глухой звук чего-то упавшего. Это не были капли дождя за окном, и не были проделки лёгкого прохладного ветра. Стянув наушники, Маринетт осторожно отъехала от стола на стуле, удивлённо поворачивая голову в сторону люка. Звук, как ей казалось, был с крыши, и девушка опасливо глянула на спящую Тикки. Будить малышку из-за упавшего горшка или потерявшей ориентир птицы — не хотелось от слова «совсем», а потому, Маринетт ничего не оставалось, кроме как забраться по лестнице и со всей осторожностью приоткрыть люк, выглядывая на крышу. В свете редких беззвучных вспышек молнии мелькали мокрые пшеничные волосы и хвост, лениво и грустно постукивающий по деревянному паркету. «Котик». — Пронеслось в голове девушки, и она без опаски распахнула крышку люка, вылезая наверх. Нуар лежал спиной на мокром холодном паркете, раскинув руки и почти безжизненно таращась в беззвёздное небо. Маринетт тихонько опустилась на колени рядом с его обессиленным телом, и печально положила горячую ладонь на прохладную щёку напарника. Зелёные глаза медленно скользнули вбок, фокусируясь на лице Дюпен-Чен. — Здравствуй, принцесса. — С лёгким хрипом прошептал он. Голос казался спокойным и совершенно не таящим никаких эмоций. — Здравствуй, котик. — Негромко ответила Маринетт, большим пальцем стирая капли с чужой щеки. — Ты заболеешь. — Не строго прошептала она, больше как факт, нежели как нравоучение. — Я уже давно заболел. — В ответ произнёс Кот Нуар, всё также не двигаясь и не сводя взгляд с лица подруги. — Болезнь излечима? — Взгляд васильковых глаз был полон слепого сочувствия, а голос не выражал ничего, кроме невысказанной тоски, хоть и казался ровным. Она уже знала ответ заранее. — Наверное, нет, принцесса. — Кот Нуар смиренно прикрыл глаза, пока одинокая слеза, скатываясь с дальнего уголка, потерялась где-то под подушечкой пальца Маринетт, смешавшись с холодными мелкими каплями дождя. Одежда мокнет насквозь, как и волосы, но Маринетт не уходит и совершенно не двигается с места, продолжая сидеть на коленях, слегка нависая над разбитым и опустошённым телом друга. Его рука, обтянутая чёрной плотной тканью костюма, сжалась на тонком запястье девушки, и Дюпен-Чен без слов помогла Нуару подняться. Он сел, обхватив когтистыми руками промокшую голову, а Маринетт же молча подалась вперёд, обвивая шею друга в слепом утешающем объятии, тёплыми губами невольно утыкаясь в его плечо. Это она во всём виновата. Виновата в том, что причиняет боль дорогому другу, виновата, что не может сказать ему даже самое банальное «прости». Кот Нуар кладёт ладони поверх её рук и проклинает собственный костюм за невозможность в полной мере ощутить такое необходимое сейчас тепло. А кожа у Маринетт всегда была тёплой — он точно знал. Проходит не меньше двух или трёх минут, прежде чем он набирается смелости нарушить это давящее на слух молчание. — Моя Леди… — Первое, что слетает с губ Нуара, и Маринетт тихо вздрагивает, не сразу понимая суть сказанного и ощущая, как от этих слов в ужасе леденеют кончики ушей. — Моя Леди навсегда останется луной в небе, до которой я не могу дотянуться. — Выдыхает он в синие волосы Маринетт, ранее повернув к ней голову. Девушка расслабляет напряжённые плечи и совсем незаметно выдыхает. — Она не права. — Шепчет ему в ответ Дюпен-Чен, со всей искренностью и, одновременно с этим, лицемерием. Они обе не правы. Они обе ему бесконечно врут, в попытке прикрыть друг друга. Обе её личности, не переваривающие друг друга от начала и до конца, были абсолютно солидарны в вопросах сокрытия правды от котика. И Маринетт Дюпен-Чен, и Леди Баг были абсолютно эгоистичны к своему самому преданному и хрупкому другу, мир которого крутился вокруг них двоих. Он любил Леди Баг, как свой идеал, и любил Маринетт, как близкую подругу, но ни одна из них не любила его в ответ также сильно и искренне, хоть и пыталась посвятить этому хотя бы частичку своего сердца. — Котик, она не права… — Вновь почти неслышно повторяет девушка, смаргивая предательскую слезу и сильнее утыкаясь в плечо Нуара. И вновь взгляд её голубых глаз так иронично-случайно падает на окно напротив, и в отражении она видит виновницу всех его бед. Невозможно совмещать в себе двух равных друг другу эгоисток и ненавидеть обеих. Невозможно, но она совмещает, ненавидит, чувствуя, как постепенно начинает сходить с ума. Её тайное Я всё больше и больше отделяется от неё и, о Боги, как много она хотела бы ей сказать. Как сильно ей не хватает её уверенности, которую она всю забрала себе, и как невыносимо смотреть на влюблённый взгляд Адриана, который она тоже посмела забрать себе, не оставляя шанса ей — Маринетт. Нервно проморгавшись, чтобы глаза перестало щипать, девушка поднимается и делает ровно три шага к перилам, упираясь в них руками и смотря на размытые огни ночных фонарей, на мигающие вдали светофоры, и на редкие проезжающие машины. За спиной — Кот Нуар, уже вставший на ноги в след за подругой, но всё также смотрящий куда-то сквозь неё. Он делает те же три шага и встаёт рядом, копируя позу Маринетт, точно также вглядываясь во всё, что можно разглядеть сквозь дождь, который уже давно превратился в ливень. Делает громкий выдох и опускает голову на перила, сильно сгибаясь в спине. Маринетт молчит. Качает головой и душит на полпути рвущуюся наружу болезненно-кривую улыбку, вызванную осознанием всей абсурдности ситуации. — У меня тоже разбито сердце. — Вдруг совсем несвойственным ей едким голосом говорит она. Горько. Очень горько. Они оба чувствуют, как горечь, словно противная микстура или — что более вероятно — яд, разливается по горлу и стимулирует рвотный рефлекс, который всё ещё возможно сдерживать и не давиться. «Я знаю». — Думает про себя Кот Нуар, давя в зародыше ту же кривую нездоровую улыбку, что чуть не растянулась на его тонких губах. — «Поэтому я и здесь». Абсурдно. Он такой же чёртов эгоист, которого тошнит от своего Я, и уже не разобрать, от первого или второго — они оба не достойны её любви. Оба причиняют ей боль на разных уровнях. Сперва он разбивает ей сердце, а потом, раз за разом, приходит под маской Кота, чтобы виновато зализать оставленные им раны. Когда же ему хватает смелости поднять голову и посмотреть на свою подругу — сердце болезненно сжимается от одного лишь вида слегка покрасневших глаз, устремлённых куда-то вдаль, и тонких изящных пальцев, нервно постукивающих по холодному металлу перил. — О, Маринетт… «Прости». — Едва-ли не срывается с его губ, когда он осторожно обхватывает её тонкую руку, притягивая несопротивляющееся тело к себе и сжимая в объятиях. Маринетт закрывает глаза, позволяя чужим когтистым лапкам сдавить её талию сквозь холодную мокрую ткань пижамной футболки. Совсем не больно — она знала, что Кот никогда не причинит ей вреда, никогда не выпустит когти в её тонкую кожу. Это был её Нуар. Её котик. И она никогда не видела в этих зелёных пронизывающих глазах столько боли. Здесь и сейчас, без костюма — она была для него лишь девушкой. Не его леди, не героиней Парижа. Она была Маринетт. И, о Боги, как же ласково и отчаянно её имя слетело с его дрогнувших губ. Руки окольцевали талию, и она не знала как дышать — не потому что он сжал её слишком сильно, что было, отчасти, правдой. Лёгкие сдавило непонятной тягучей нежностью и болью, свобода затянулась на шее, как верёвка для повешенья и Маринетт задыхалась. Недосягаемость Кота была также очевидна, как и его сумасшедшая близость. Его пальцы почти впивались, едва-ли сдерживаясь от того, чтобы не оставить крохотный незначительный след от когтей, но Маринетт почему-то не могла позволить себе сорваться и спутать его мягкие пшеничные волосы. Она до последнего хотела быть сильной за них двоих, ведь ему её сила сейчас нужна, как никогда прежде. Только силу брать было неоткуда, и Дюпен-Чен поддалась минутному порыву — отчаянно обхватила дрожащими ладонями его холодное от дождя и ветра лицо, нервно спускаясь на шею, и позволила чужим крепким рукам прижать своё тело так близко, что она могла слышать биение его сердца. Было невыносимо, сумасшествие плотно осело в воздухе и, прежде чем она успела подумать — её тёплые губы мазнули по скуле Нуара, без слов давая добро на ту слабость, что овладела ими обоими. Руки в плотной ткани костюма почти неосознанно пробрались под футболку, пальцы ласково скользнули по позвоночнику, вызывая табун мурашек и растерянный вздох куда-то в шею. Сработал тормоз. Нуар медленно и совершенно нехотя убрал руки из-под чужой футболки, а после осторожно положил ладони поверх осиной девичьей талии, возвращая притихшую Маринетт на место и мягко отстраняясь с бесконечной грустью в зелёных глазах. — Прости. — Виновато шепчет он, упрямо отказываясь смотреть в лицо той, чей покой так нагло и бессмысленно потревожил. — Этого больше не повторится. — Да. — Беспрекословно согласилась Маринетт. — Ты тоже прости. Коротко кивнув и, на последок, погладив ладонью пухлую щёку Дюпен-Чен так, будто бы больше никогда её не увидит — Нуар ушёл, оставляя после себя только холод, трезвость ума и огромную пропасть из недосказанности, в которую они падают всё глубже и глубже, уже не различая в этом мраке друг друга. А за то ли они извинились сейчас?..