Мою первую любовь звали ненависть

За ней было интересно наблюдать. Она была живой, красочной и слишком разной. Стабильность про неё - графики, расписания, планы, строгая дисциплина, ответственность и серьезность,присущая лишь ей, уж совсем отличающаяся от других. Но такой коктейль внутри создавал хаос вокруг её персоны. Много неоднозначности, одни возвышали и восхищались, другие занижали до обычного бесёнка, что смог создать себе репутацию и заработать громкое имя. Чаши весов склонялись всё время, переваливаясь на разные стороны, противно скрипя подколами, мерзким надменным смехом, оглушающим, порой писклявым криком и чрезмерной гордыней, но потом плавно, как смазанные маслом опускались в сторону чуткости, заботы и переживаний за друзей, дельным советам, умении мотивировать людей вокруг и это не таилось глубоко. Это всё было нараспашку, просто под очень острым и резким соусом, что ну очень полюбился засранке. И от него уголки рта всё время горели, а бледные, треснутые губы припухали. Показушность никак не вязалась с умением быть хитрой и скрытной. Споры с учительницей, ходя по грани между уважительным и грубым тоном, бывали не часто, но имели право называться грандиозными, все в это время сидели так тихо, принимая точку зрения то Кацуки, то Айзавы. На пустом месте с учителем пререкания не строились, обычно при обсуждении неоднозначных моментов в практике и плане миссии. Поэтому, когда комната Минеты, мелочной девчонки, что надоела всем своей навязчивостью к мальчикам, оказалась изрисована граффити с потолка до пола, именно её даже не брали в расчёт. Почерк не тот, краска слишком убогая для человека из семьи с большим достатком, отсутствие мотивов и безразличие к любым сплетням или интрижкам класса, где сама не участвует. — Баки, слышала что случилось? Там Минете всю комнату разрисовали, прикинь! Говорят, это парень, до которого она домогалась, из параллели брюнетик такой, он чуть ли не единственный занимается граффити. Ему респект, но повесили наказаний, конечно, много за такую шалость, идеальной репутации крах. Довольная лыба затмила сосредоточенность на уроках. — Пф, делай давай, так бы уши распускала на уроке матеши, дурочка. Смотреть мечтающими глазами на то как она хохочет, хрипло, отрывисто, пуская слезинки, правда ненормально, но также ненормально наблюдать с какой отчаянной радостью как два петуха устроили драку из-за неё, даже понимая, что после того как это подобие боя закончится, лицо изменится в отвращении. И стерва лишь плюнет в того, кому попало больше и уйдёт, не озираясь по сторонам. Ещё ненормальным было ссориться с матерью лишь бы сорваться на бег в сторону дома, где в трубку телефона только только сказали тихо, шепча так, будто эти слова стоят ей жизни. — Приходи. И совершенно безумным было забираться в её открытое окно, разглядывать полку с личной библиотекой и пытаться разрядить обстановку. — Никогда не знала, что у тебя есть собственная библиотека и эта печать...? — Экслибрис. — Да, именно он. Такие штампы же делали очень давно, когда книги были очень дорогими, теперь только декоративные. Не знала, что ты коллекционер. — Слишком много воспоминаний. Я не смогу воспринимать ту, что ты держишь, без потёртости посередине. Уточнять будет глупо. Уже темно, сумерки наступают, на улице туман тёмно-синий, грязного оттенка, рассеивающийся возле блёклых жёлтых фонарей. Искра, горьковатый запах и дым от сигарет. Киришима обернулась быстро, резко, с ошеломлёнными глазами и приоткрытым ртом, подбегая к ней. Подушечки пальцев касаются её губ грубо. Лицо блондинки не видно. Волосы обрезаны. Яблоки глаз готовы выбраться наружу, вопрос задать не дают чужие пальцы. Прокручивая сигарету в руках, Кацуки порывалась что-то сказать, но всегда затыкалась обратно. Эйджиро отбирает ладонь от своего лица лишь чтобы прижать к щеке, нежно, грея и смотря с пониманием. Руку отняли вновь. — Эта херня слишком сильно сказалась на мне. Слишком клеше, но кажется срезав патлы и мучая лёгкие, становится легче. Фраза обрублена. Приходится догадывать самой и спрашивать скорее для виду. — Не пробовала сходить к психологу? Губы искривились, кажется на них появилась ещё одна трещина. — И меня перетребушат с головы до ног, не дай бог посадят на антидепрессанты, где мне и карьере точно будет пиздец. Ответа не последовало. Кири лишь подошла и начала массировать ей шею и плечи. Хотелось прижаться носом к загривку, чтобы вдыхать запах печёных яблок в карамели, ведь сигареты воняли, сильно, душа заходилась тревогой лишь больше, а не успокаивалась, хотя это вроде должно быть их задачей, взамен на здоровье давать разрядку. В эту ночь она рассказала лишь то, что в первый год средней школе её избили кучкой ублюдков, которые, конечно, потом поплатились, но искра ревности, гнева, собственничества и желания мести вспыхнули в Киришиме, хоть будучи серьезными, но недолговечными, лишь секунда. После Кацуки впервые зарыдала мелодично, горько. Опять осталась беззащитной, как тогда, в плену. Но сейчас руки не скованы, а прижаты к груди подруги, а сама Эйджиро прижалась к её горячему лбу, задевала красные и щиплющие от соли щеки, похныкивая вместе, разделяя это с ней, чувствуя все подрагивания и повторяя их. На следующий день не осталось ничего, кроме синяков вокруг глаз, что напоминало бы о этой ночи. Всё пришло в норму. — Дерьмоголовая! Тепло ладони чувствовалось через пиджак, а потом пошли муражки от шёпота на ухо. — Возле моего общежития. Разрешение выбила, ночуем у меня дома. Черная толстовка и штаны, только попробуй оставить свой кленовый лист на башке. Через минуту Баки уже не было. Лишь недоумение и пустой коридор. — Наконец приехали. Она вылезла из машины, приставленной академией для развозки учеников в гости к родителям и потащила за собой подругу. Зайдя в дом, оставила рыжую у порога, приказав стоять смирно по планке, проследила за тем как служебная машина уехала, зашторила окна и понеслась на второй этаж в комнату. Вернулась уже в маске, защищающей от ядовитых паров и пыли, с черной катомкой, наблюдая как отец болтает с Киришимой. Кивнула ему и поцеловав в щёку, она прошмыгнула в дверь утаскивая за собой недоумевающую подругу. — Баки.. а где мы? Было темно и влажно, богом забытый район и куча заброшек. — Где никто не бывает кроме меня и теперь, тебя. Девушка сдёрнула грязное, тяжёлое полотно, показалась огромная белая стена, сколотая по бокам, напоминая, что это часть развалины. На которой расположены шедевры. Резкая, кривая и угловатая подпись была скромно расположена в нижнем углу. А на стене сотни мелких и побольше рисунков, составляющих мозаикой закат. Обронив челюсть, Эйджиро провела по стене, собирая шероховатости. — Рот прикрой, мухи залетят. Подсадишь? Мне осталось дорисовать солнце, но никак идей не было. На плечах будущей героини стоял человек, о чьём существовании спорили все без умолку, и этот человек плевал с высокой колокольни на всё о чём спорили, обычно строит свою мечту по кирпичикам, а сейчас скрупулёзно вырисовывает последний пазл того, на что потратил много времени. — Получается.. это ты раскрасила комнату Минеты и подделала свой почерк? Я бы арестовала тебя, если бы ты не училась со мной на героя. У тебя слишком большой потенциал для преступника Тяжёлая подошва резко попыталась будто продавить плечо, а на верху очень тихо усмехнулись — Заткнись, дура тупая. И знаешь, кажется я всё таки смогла активировать твои извилины, всё время стимулируя их побоями, почаще пиздить тебя что-ли. — Я поняла, поняла.. Послышались мигалки. — ЧЁРТ! Над головой агрессивнее запшикали баллончиком, через секунду спрыгнув. — Побежали! Так быстро она никогда не бегала, выброс адреналина огромный, будучи хорошей девочкой всегда, она впервые боялась наказания. — Оторвались. Обхвати меня! Кири вжалась в неё так крепко, что кости трещали. Глухие хлопки, они неслись в нескольких метрах от земли. Такого она не ощущала никогда. И не ощутит. Пять минут и они дома у Бакуго, забрались в окно, наспех переодеваясь на всякий, если полицейским не надоело бегать за подростками. — Блять, ты мне все сиськи отдавила, если останутся синяки, я тебя придушу Ярче, чем сегодня, в глазах Эйджиро она не была никогда. Даже на выпускном. Когда она была в красном коротком платье, с алыми массивными серьгами в форме клыков, подведёнными апельсиновым цветом глазами, на привычной платформе с цепочками и побрякушкам. В тот же день, на этих же платформах она пробиралась сквозь заброшек, чтобы показать, что получилось в итоге. На фоне заката, особенно фальшивого, её макушка была ярче палящего солнце, а лёгкая улыбка грела в холодную весну. — Я тебя так люблю. — Ты сумасшедшая, дурочка? — И сама прекрасно знаешь, что да. В тот же день они расстались, отдаваясь потоку взрослой жизни. Ведь это была первая любовь. То, о чём рассказывают детям в старости, но вряд ли та, о которой вспоминают в самые опасные моменты жизни. Может всё таки это и первая Любовь.