Рассвет

Соленый бриз и шум прибоя долетали до одинокой террасы на берегу моря. Было раннее утро, солнце едва начинало пробиваться из-за сгустившихся на горизонте сероватых облаков. Давно остывшая чашка чая стояла нетронутой, кто-то в одиночестве и тишине сидел в плетеном кресле. Цзяоцю сделал вдох, позволяя лёгким наполниться пропитанным солью ветром. Морской воздух полезен для здоровья, так он часто говорил своим пациентам. Увы, его здоровье этот чудодейственный воздух поправить уже не мог. Интересно, какого цвета сегодня море? А рассвет? Он не узнает. Больше никогда не узнает. Поначалу, он втайне был рад тому, что вообще смог выжить. Но теперь сомневался, что это существование в вечной тьме можно было назвать жизнью. Первые несколько недель после потери зрения он просыпался по утрам и спросонья не мог понять, почему перед глазами лишь темнота. А тогда реальность обрушивалась на него осознанием и он чувствовал, что эта темнота не только застилает его глаза, а и проникает в самое сердце. Темнота расползалась по всему телу, превращаясь в мрачные мысли, что стали всё чаще посещать его голову. Теперь он бесполезен. Теперь он не может помочь даже самому себе, не то что другим. Как может лекарь исцелить рану не видя её? Он сделал смыслом своей жизни врачевание других, а теперь… Что теперь? За ним наблюдали. Он не видел, но его слух и обоняние, казалось, обострились. И он слышал эти почти бесшумные шаги за своей спиной, чувствовал едва ощутимый знакомый запах. Раньше он бы окликнул человека за своей спиной, шутливо упрекнув его в небезупречности маскировки, но сейчас почему-то не хотелось ничего говорить. И он молчал. Молчал и Моцзэ, уже некоторое время наблюдавший за ним со стороны. Цзяоцю сидел неподвижно, устремив потухший взгляд невидящих глаз к морю. В предрассветной дымке он был словно призрак. Призрак самого себя. Моцзэ вдруг стало страшно, что тот действительно сейчас растворится в этом утреннем тумане, будто видение. — Почему не пьёшь свой чай? — спросил он, подходя ближе и не придумав другой темы начать разговор. Цзяоцю лишь слегка шевельнул ушами, не поворачиваясь к нему. На его уставшем лице отразилась вымученная полуулыбка. — Чай? Ох, я видимо забыл про него, наслаждаясь утренней атмосферой. Исхудавшая рука потянулась к маленькому столику, наощупь пытаясь найти уже холодную чашку. Длинные бледные пальцы беспомощно скользили по столешнице, и это заставило сердце Моцзэ болезненно сжаться. Руки, что когда-то ловко спасали чужие жизни, теперь выглядели так слабо и неуверенно. Моцзэ первым схватил полную чашку. — Не пей, он уже холодный. Я заварю для тебя новый. Улыбка Цзяоцю стала ещё более натянутой. — Ты не обязан ничего для меня делать. Моцзэ помолчал, глядя на плавающие в мутной жидкости чайные листки. Он никогда не был мастером говорить, а теперь всё стало ещё сложнее. Он хотел помочь Цзяоцю, но зная его своевольный характер, боялся, что тот из-за гордости и нежелания доставлять хлопоты другим, отвергнет его помощь. — Не обязан. Но я хочу. — сказал он наконец, и не дожидаясь ответа, направился обратно в дом, чтобы приготовить новую порцию чая. Цзяоцю лишь тихо вздохнул и прикрыл глаза. Для него, впрочем, не было разницы, темнота была всегда. Но он не хотел, чтобы Моцзэ видел его обесцвеченные побелевшие радужки. Он осознавал свою слабость и беспомощность, но все равно не хотел казаться слабым и беспомощным перед другими. Ему не нужна их жалость и сочувствие. Теперь, ему нужен лишь покой. Аромат свежезаваренного чая с перцем разнёсся по террасе, мешаясь с запахом морского бриза. Когда-то Моцзэ решительно осудил этот рецепт приготовления чая, а теперь и сам принес его для него. — Спасибо. — почти шепотом поблагодарил он, принимая в руки осторожно переданную ему чашку. Горячо. Горечь осела на язык, но он едва ли мог её чувствовать. Последнее время, даже привычная осторота перестала помогать ему ощущать себя более живым. Странно, разве с потерей зрения его вкусовые рецепторы не должны были обостриться? Моцзэ сидел рядом и смотрел. Раньше, Цзяоцю бывало мог отругать его за то, что тот слишком долго пялился на него, но теперь, он мог оставаться незамеченным и безнаказанным. Или ему просто позволяли? Он не умел вести праздные разговоры ни о чём, не знал, как правильно утешать и вообще всегда предпочитал молчание. Но теперь… Теперь он чувствовал странную потребность своим голосом напоминать Цзяоцю о том, что он был рядом. — Вчера генерал напилась и устроила беспорядок в своей комнате. Мне пришлось всё убирать. — вдруг поделился он. Цзяоцю скрыл ухмылку за чашкой, делая ещё один глоток. Подобный инцидент случился не впервые, так что он мог представить, как должно быть трудно пришлось Моцзэ. — Могу представить. Генерал бывает… Поистине неудержимой. Должно быть, ты потратил много времени на уборку. Тон Моцзэ был ровен и необычайно серьёзен: — Вовсе нет. Я довольно быстро справился со всем, благодаря новым чистящим средствам, которые купил недавно. Цзяоцю наконец издал полноценный смешок. Только Моцзэ мог говорить об уборке так, будто это было тайное дело государственной важности. Казалось, он мог видеть его лицо в этот момент: спокойное, даже кажущееся безразличным. Хотел бы он действительно видеть. Но мог лишь догадываться. Поэтому, Цзяоцю почувствовал необходимость узнать, какие эмоции на самом деле сейчас были на лице человека рядом. Он хотел знать… Отставив чашку, он несмело вытянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к чужой щеке. Моцзэ сидел смирно, не смея дернуться или отстраниться. Он понимал, что скрывалось за этим жестом и это в очередной раз заставило его ощутить болезненные уколы в сердце. Руки, что когда-то ласково касались и гладили его, теперь так робко едва задевали кожу. Словно чужие. Щека под его рукой была теплой и мягкой. Цзяоцю осторожно повел пальцами ниже, к линии челюсти. Затем наоборот поднялся выше, ко лбу, и немного сведенным бровям. Очертил контур губ, проскользил по носу, легко коснулся полуопущенных век. Он водил пальцами по его лицу, словно рисуя в голове портрет, стараясь запомнить каждый изгиб и морщинку. Он боялся, что однажды время коварно сотрёт из его памяти облик этого человека. Боялся, что забудет цвет его глаз, излом бровей и форму губ. Сейчас он мог хотя бы утешать себя воспоминаниями, которые хранили лица дорогих ему людей. Но что если однажды он лишится и этого? Что если однажды, это темнота в его глазах поглотит даже это… Ослабшая рука уже почти успела безвольно опуститься, когда вдруг его запястье мягко но уверенно перехватили. Моцзэ снова прижал чужую холодную ладонь к своей щеке. Доверительно потёрся об неё, а затем нежно поцеловал костяшки бледных пальцев. — Мы найдем лекарство. — тихо, с убийственной уверенностью сказал он, пытаясь убедить то ли Цзяоцю, то ли самого себя. Хотел бы он быть тем путеводным светом, что сумеет разогнать темноту. Хотел дать надежду, что поможет продержаться и не потерять себя. Но для этого было нужно, чтобы ему доверились. — А до тех пор, позволь мне стать твоими глазами. Первые лучи солнца наконец осветили горизонт, прорезаясь сквозь тонкие облака и бросая блики на бегущие волны. Цзяоцю не мог видеть солнце, но на мгновение ему показалось, что темнота отступила. — Моцзэ, какого цвета сегодня рассвет?