На прощание

На Арториаса больно смотреть. На его блестящие глаза и на ласковую беспечную улыбку. Орнштейн стискивает зубы. В груди ноет так, что хочется выдрать сердце из-под ребер голыми руками. Гвин сообщил ему три дня назад, что на совете касаемо вопросов Олачиля он, как капитан Четырех Рыцарей, отдаст Арториасу приказ — остановить распространение Бездны и пресечь страдания мирных жителей. Орнштейн помнит, какими жестокими были глаза Гвина. Он даже пытался поговорить с Гвиндолином, но тот лишь виновато склонил голову — младший сын Гвина не в силах помочь. Арториас отправится в Олачиль. — Ты хотел меня видеть? — мягко спрашивает Арториас. — Я хочу, чтобы ты убрался из Лордрана, — чеканит Орнштейн. — Забирай Сифа и исчезни. Темные глаза Арториаса изумленно округляются. В его черных зрачках пляшут отблески свечей. В покоях холодно, как в склепе. — Орни, что ты?.. — начинает он. — Через день я отдам тебе приказ отправляться в Олачиль, — сухо обрывает Орнштейн. — Потому сейчас ты вернешься в Лесной Форт, возьмешь свою псину и покинешь эти земли навсегда. Он старается держаться прямо. Арториас выше, и ему тяжело долго смотреть в глаза — в такие наивные и искренние, — но Орнштейн должен. Его губы плотно сжаты, но желваки нервно ходят. Улыбка Арториаса дрожит и тает, как воск под пламенем свечи. — Я... — он замолкает так же резко, как и начинает. Они оба понимают. Арториасу все еще больно за затопленный Новый Лондо. В имени славного Анор Лондо есть что-то от колокольного звона — точно старый благовест мерно качается, тяжелым языком отбивая удары. В его гуле нет ожидания беды, лишь торжественное величие. Новый Лондо пел ему в ответ льющимся серебристым голосом. Голосом, что захлебнулся в мутной цветущей воде. Гвин не призывал к себе Орнштейна, как делал прежде, а собрал совет, вынеся жестокий приговор — жители Нового Лондо будут уничтожены, а город опечатан и затоплен. Знать изумленно шепталась, Орнштейн не мог поверить его словам. Но в них была доля правды: посланники Бездны среди людей множились слишком быстро. Гвин тогда, не слыша шепота вокруг, холодно обратился к Арториасу — что думает он. Тот, кто всю свою жизнь боролся с Бездной, но, заигравшись в дружбу с людьми, не заметил ее у себя же под носом. Тот, по чьей вине обречен целый город. Тот, кому хватило сил сказать, склонив голову: — Это единственно верное решение, господин. Его побелевшее лицо казалось посмертной маской, на высоком лбу выступила блестящая испарина. Арториасу было больно, и Орнштейн уже видел его слабость. Тот сидел в своем кабинете в Лесном Форте, замерев, как неподвижная кукла, и по его щекам катились слезы. Сиф всегда был беспокойным и вертлявым, но теперь сидел у ног хозяина, уткнувшись носом в его сапоги. — Я вижу их во снах, — сказал тогда Арториас едва слышно, не своим, придушенным голосом. — Они тянутся ко мне и тащат за собой под воду. Я бы хотел поднять их, но лишь опускаюсь все ниже и ниже. Я не могу так... Орнштейн смотрел на Арториаса и думал, что для таких искренних слез тоже нужна сила. Себе он такого позволить никогда бы не смог. Арториасу все еще больно, и он склоняет лохматую голову и медленно качает ей. — Я не могу. — Это приказ, — отрезает Орнштейн. — Я не могу, — упрямо повторяет Арториас и слабо улыбается. Орнштейн теряет самообладание. Орнштейн сгребает его волосы и хрипло дышит через стиснутые зубы. Орнштейн держит его бестолковую голову так, чтобы видеть эти бессовестные темные глаза. — Через день, — рычит он, — тебя казнят. Показательно и открыто. Арториас слабо морщится, накрывая ладонь Орнштейна своей. — Бездна поглощает всех, даже богов и полубогов, и тебя отправят в самое ее сердце. — Когда ты злишься, — улыбается Арториас, — я начинаю верить, что ты живой. Орнштейн вздергивает его голову, сглатывая всю ту злобную горечь, которую хочет вылить на него. Дурак. Конченый идиот. Пустоголовый болван. Если ты еще раз посмеешь ослушаться... Орнштейн разжимает мелко дрожащие пальцы. Арториас ведь никогда не слушает. Он всегда делает то, что считает нужным. Его можно убить, но не переубедить. За это Орнштейн, пожалуй, ему и сдался. — Я не прощу себя, если сбегу, — говорит вдруг Арториас. Они совершенно разные. Орнштейн как сердце Анор Лондо — всегда собран и строг. У белоснежных стен не может быть изъяна — у капитана Четырех Рыцарей тоже. Город богов не волнуют беды и потрясения — как и его. Но у всякой стены рано или поздно появляется трещина. — Ты и так себя не простишь, — устало выдыхает Орнштейн и отводит взгляд. Арториас — душа Лесного Форта. Он похож на проносящийся в чаще ветер, что несет лишь шум и вереницу незнакомых запахов. Он полон жизни — и отравляет ей упорядоченное существование Орнштейна. — Да и с чего бы мне не вернуться? — его голос наполняется фальшивым воодушевлением. — Я всегда возвращался. После того совета Орнштейн попросил аудиенции у Гвина. Спросил, не слишком ли это жестокая мера, и господин ответил: «Если он сможет вернуться, я прощу его. Так он заслужит расположение народа, который предал, и погубленный город окупит спасенным. Достойная расплата за его деяния». Красивые слова. Господин Гвин не лишит жизни своего рыцаря, а даст ему шанс на искупление. До чего благородно. На плечи Орнштейна ложатся широкие ладони. — Такое нельзя просто вычеркнуть из памяти, — Арториас склоняется и утыкается лбом в его лоб. — Потому даже если это предлог избавится от меня — я не откажусь. Орнштейн шумно дышит. Он не может совладать со злостью и отчаянием. — Могу я попросить тебя? — голос Арториаса звучит тише. — Проси, — с трудом отвечает Орнштейн. — Если это твой единственный приказ, и если это последний раз, когда мы видимся вот так, — тяжелая ладонь скользит на затылок, — то проведи эту ночь со мной. Он если чего-то и хочет, то разорвать Арториаса, и впивается в его губы таким злобным поцелуем, словно готов прокусить их до крови. Крепкие руки обнимают Орнштейна, сжимают в тесных объятиях, сминают рубаху на спине. Ему нечем дышать и затекает шея. Он зло кусает Арториаса и тяжело дышит ему в губы. Ответный поцелуй ласковый и глубокий, и от касаний скользкого языка приятно тянет под ребрами. Он хорошо умеет им пользоваться. Орнштейн отступает к постели, и Арториас склоняется ниже, мягко расчерчивая языком чужую шею. Он дергает шнуровку рубахи, отодвигая ткань, и долго, томно целует кожу, согревая ее дыханием. Орнштейн тянет рубаху вверх. Арториас делал так сотни раз, но сейчас на него больно смотреть — на то, как он, точно преданный пес, вылизывает грудь своего командира, отправляющего его на смерть. Горячий язык Арториаса перетекает по напряженным мышцам, и Орнштейн зарывается пальцами в черные волосы. Под ладонями они прохладные и мягкие. Арториас послушно притирается к его рукам. Кровать кажется неудобной. Орнштейн гладит чужие широкие плечи, забираясь пальцами под ворот. Арториас смотрит на него сверху и раздевается. Он словно теплый огонь. Его касания обжигают, и дыхание сбивается, когда Арториас утыкается носом Орнштейну в живот. Его бесстыдные глаза сияют, свет от свечей золотит сильную спину. Орнштейн тянется к нему и накрывает ладонью щеку. Арториас ловит губами его большой палец. Когда они впервые разделили постель, Арториас, развязав шнуровку на чужих штанах, протянул что-то вроде: «Что прикажете, капитан?». Орнштейн тогда стиснул его шею бедрами быстрее, чем подумал, и прорычал, чтобы он больше не смел к нему так обращаться. Может, для него это лишь невинная шутка — да и свою вину Арториас заглаживал и зализывал особенно усердно, — но Орнштейна такое обращение мерзко пробирало до самых костей. Когда слышишь это «капитан» днями напролет, последнее, где хочется его услышать — между своих разведенных ног. Больше Арториас не творит глупостей. Он тянет чужие штаны вниз и обхватывает член, приникая губами к основанию. Орнштейн прикрывает глаза. Он чувствует себя взвинченным, а не возбужденным, но горячий язык так настойчиво скользит по его плоти, что оба эти чувства смешиваются. Ему больно от тепла знакомых рук и тяжелого запаха хвои и мускуса, насмерть прилипших к Арториасу. Ему слишком хорошо от влажных прикосновений языка, не отстраняющегося от него ни на секунду. Мягкие губы накрывают головку. Арториас сжимает бедра Орнштейна и глотает член, опускаясь почти до самого основания. Орнштейн стискивает темные волосы. Он не хочет стонать, во всяком случае, не так быстро — Арториас все равно выбьет из него эти стоны. Губы сжимаются плотнее, пальцы впиваются в мышцы. Орнштейн невольно подается навстречу. Он отнимает Арториаса от себя и тянет выше. Влажные губы открыты. Орнштейн глубоко целует, бедром чувствуя возбуждение Арториаса. Орнштейн роняет его на постель, цепляясь за крепкие плечи. Грубые ладони гладят его бока и спину. Сперва ему было сложно принять, что он всерьез согласен лечь под кого-то. Особенно под такого, как Арториас. Своевольного, насмешливого и наглого. Слишком живого для Города Богов. А после Орнштейну стало казаться, что он дейтсвительно хочет этого. Хочет позволить кому-то направлять себя — и ни о чем не думать в то короткое время, когда тело берет верх над рассудком. И если Арториас исчезнет... Орнштейн садится на его бедра, ведет ладонью по сильной груди и накрывает шею. Он не может исчезнуть. Не может не вернуться назад — и к нему. Арториас тепло улыбается и преданно смотрит Орнштейну в глаза. И эту жизнерадостную улыбку до дрожи в руках хочется стереть с его лица. Орнштейн опускается на его член резко и рвано. Руки Арториаса сжимают его бока, иногда сползая на бедра. Он склоняется над чужой грудью, и пот, пропитывая маячащие перед глазами рыжие волосы, капает на раскаленную кожу. Арториас тяжело дышит, старательно ловя его взгляд. Орнштейн не смотрит на его лицо, упираясь руками в напряженные плечи. Сердце заходится. Он раз за разом выдыхает сквозь зубы, не желая останавливаться. Ему мучительно хорошо, и в голове почти пусто. Он принимает Арториаса так глубоко, как может, и так яростно, словно от его близости зависит жизнь Орнштейна. Арториас поднимает руку, ерошит ему волосы и пропускает сквозь пальцы длинные пряди. — Ты похож на пламя, — сбито выдыхает он. Орнштейн тут же затыкает ему рот ладонью, но не чувствует злости, лишь колкое смущение. — Заткнись. Темные глаза Арториаса сияют, он целует ладонь поверх своих губ. Орнштейн глухо стонет. Все заканчивается несправедливо быстро. Он держится как может, но все же хрипло рычит и низко склоняется над Арториасом, кончая ему на живот. Влажный член выскальзывает из тела, и Орнштейн чувствует на бедре липкую влагу, стекающую по быстро остывающей коже. Он долго не может заснуть. Свечи погашены, и холодный лунный свет серебрит лицо Арториаса. Тот морщится во сне и сжимает Орнштейна в объятиях. Утром он собирается на службу раньше обычного, лишь бы не видеть, как уйдет Арториас. Чтобы через день, глядя в его темные, доверчивые глаза, на весь Анор Лондо объявить: «Сэр Арториас, завтра вы отправляетесь в Олачиль».