errancy

звёзды, кружась в немом танце у краешка небесного купола, умирали, а глаза, так доверчиво вглядывающиеся в их мерцание, глядели в прошлое, видели лишь отголоски. качели скрипят, сырые от дождя и уставшие от многолетнего простаивания в богом забытой глуши. тут раньше был жилой дом, на площадке играли дети, с деревьев падали нежные лепестки, а небо было голубое и ясное. осаму думается, что это была какая-то другая жизнь и совершенно другая реальность. не его жизнь, не их реальность. ему так отчаянно хотелось в это верить, вглядываясь в муть дождевых луж и ржавчину неба. такой отвратительный сюжет, такая невероятно скучная история, нежной плетью оборачивающаяся вокруг шеи и затягивающаяся под вечер всё туже.  но ему так хотелось верить, что это ему так дух захватывает от пения птиц и далёкого шума прибоя где-то на лазурном берегу. достоевскому верить в такое было попросту больно. видеть какую-то замыленную, слепую надежду в глазах напротив, не смея убеждать в обратном, не умея подыгрывать. оставалось ловить взглядом мёртвые звёзды и держать чужие руки в своих особенно холодными ночами. он знал, что в глубине души дазай понимает, в какой из двух реальностей живёт. что чувствует каждым миллиметром своей бледной кожи ту боль, что действительность ему приносит.  но ведь он правда слышит шум волн, ему ведь не кажется, он не выдумывает. «они прямо здесь», — шептал, пальцем касаясь себя меж ребёр.  и фёдор, собственное сердце разбивая в щепки, безусловно верил. солнце слепило глаза. хотелось зажмуриться, спрятаться, укрыться, но осаму лишь легонько прикрывал глаза под палящими лучами и улыбался. достоевский молча прятал лицо в чужих вьющихся прядях и ласково гладил плечи, умоляя судьбу оставить их в этих немыслимо ярких секундах. таких недосягаемых, таких необходимых. ступни мягко щекочет морской волной. чистой, тёплой водой омывает усыпанный золотом берег. птицы действительно поют, а песни их отголосками бьются о скалы, рассыпаются эхом по горизонту. — ты мне не верил, а они правда поют, — дазай шепчет еле слышно, чувствуя, как голову припекает на солнце. и фёдор, сглатывая ком в горле и прижимая родного к себе ближе, кивком нерешительным соглашается. даже если всё вокруг — мерцание уже мёртвых звёзд, иллюзия и самообман. слышно детский смех на площадке и не слышно скрипа качели.