все краски мира

      Мир блеклый вокруг, расплывающиеся пятна проносятся в голове только отпечатавшимися на подкорке мозга образами того, что когда-то было чётким, ярким, видимым.       Не то, что сейчас — кромешной болезненной пустотой.       Пусто. Холодно. Неуютная темнота плотным коконом сдавливает со всех сторон, и первое время Цзяоцю теряется, да и координация из-за полученных от борисинцев травм подводит: чаще, чем дышит, натыкается на острые углы, впивающиеся концами в ещё не полностью зажившие раны, под бинтами представляющие собой разводы из бурых клякс, гематомный космос под одеждой на каждом участке, что аж касаться к нему больно.       Видеть это ещё больнее. Наверное.       Но Цзяоцю не видит ничего и больше никогда не увидит — от его недуга лекарства не существует, да и смысла в нём нет. Он похоронен среди берегов отчаяния вместе с надеждой на нормальную жизнь, в которой яркие краски бушуют, разливаются в пространстве разноцветными стайками бабочек, вспыхивают фонариками, какие зажигают жители Сяньчжоу на каждый праздник Морских фонарей, а в этом году, после победы над Хулэем, старейшины обещают организовать роскошное мероприятие, дабы отпраздновать грандиозное событие.       Вот только Цзяоцю этого не увидит.       Не ощутит всю прелесть момента, как десятки тысяч фонариков разных размеров и форм взмывают в воздух и заполонят небесный свод, что озарится сиянием подобно звёздам. Руку протяни — дотронешься, ощутишь кончиками пальцев бамбуковый каркас с натянутой на него, расписной киноварными символами Удачи, Веры и Надежды, особой бумагой, растворишься в моменте прекрасного, такого памятного, действительно изменившего всё, события.       Однако ощутить не равно увидеть воочию. Не равно прежней жизни, когда занимался беспрепятственно любимыми делами, любовался миром вокруг и по-настоящему ценил те мгновения из переливов прекрасного: сменяющих закаты рассветов и особенный цвет неба, градиентом переходящего из персикового в голубой и сиреневый с прожилками индиго и жемчуга; лазурное сияние моря с тёплым песком, босые ноги в котором утопают вечерами, вытаптывая тропинки из пунктов «паника» и «боль» к пунктам «безоговорочная любовь» и «щенячья преданность», олицетворяющие следующего верной охраняющей тенью Моцзэ.       Моцзэ.       Его Моцзэ, переплетающий с ним пальцы в моменты подкашивающихся ног и запинок из-за нарушенной привычной обстановки, не дающий упасть из-за слепоты и окончательно повредить голову о край стола.       Моцзэ, в чьих объятиях Цзяоцю каждую ночь разрывает от спектра чувств, чередующихся от безнадёжности своего состояния, ненависти к себе из-за дефекта зрения на всю последующую долгую жизнь и от того, что весь мир для него теперь пустой, чёрный, невзрачный, а сам он в этом всём круговороте химии в природе — песчинка, ничего ни для кого не значащая, да и своего ласкового воронёнка с растрёпанным пеплом прекрасных волос он больше никогда не увидит воочию; до разливающегося по внутренностям тепла с едкими колючими мурашками, стоит белым ленточкам осознания проникнуть в клетки мозга вместе с губительным касанием родных губ, в какие Цзяоцю котёнком робко тычется, кончиком языка слизывает сладостную горечь, не видя этого, но чувствуя-чувствуя-чувствуя дрожь, как отвечают на поцелуй, не осуждают за изъян, а просто любят таким, какой он есть.       Потерянный, как ребёнок родителей в многомиллионной толпе. Считающий себя обузой для остальных от нуля до бесконечности, хотя Фэйсяо ругается сильно и старается убедить в обратном, что любим, что нужен, несмотря ни на что, самый дорогой человек и хватит уже принижать себя, Цзяоцю!       Но иначе не получается.       Если бы не Моцзэ, без которого уже никуда не пойдёшь, не отцепишься, намертво примотав к себе красной пеньковой, связавшей сердца, верёвкой, — давно бы руки на себя от безысходности и паники наложил и закончил цикл из мучений в попытках полностью открыть глаза, сориентироваться в пространстве без посторонней помощи и не потерять себя окончательно.       Без Моцзэ, ставшего таким же необходимым, как кислород, без которого жизни нет, всё давно бы обернулось плачевно, болезненно для обоих, но с разницей только в исходе, когда тело становится легче на двадцать один грамм, покрывается трупными пятнами и находит новый дом среди могил предков на фамильном кладбище.       Без Моцзэ у Цзяоцю настоящая паника, пальцы трясутся, и тело на автомате к нему тянется, выработав привыкание к древесным ноткам запаха, вдыхать бы который до наступления новой Янтарной эры, кутаться в него как в одеяло, способное заменить камин осенними одинокими вечерами, и до бесконечности им дышать и от переизбытка задыхаться, пока не перекрыли доступ в лёгкие.       Без Моцзэ всё кажется пустым, ещё хуже, чем на данный момент, а с ним не так страшно душевные бури переживать и вливаться в темп жизни, проживая будто бы по-новому, находя больше смысла в хорошем, что дарит лишь одно присутствие наёмника, позволяющего использовать свои бёдра в качестве подушки.       Очень удобной, тёплой, урчащей песни, всячески тишину вечеров между ними в воздухе разбавляя.       Пальцами по розовым прядям, зарыться в них, у корней оттянув, задевая кончики чувствительных лисьих ушей, — у Цзяоцю наступит тахикардия быстрее, чем рассвет сменит ночь и появится больше пищи для размышлений.       Что-то происходит, и происходит давно, и сейчас кажется просто чудесным, наполовину отравленным парами опиума, сном, проснуться от которого есть необходимость, да не хочется упускать возможность так цепляться за не чужого человека, с кем давно знаком, отношения прекрасные, но с наступлением вечной ночи в глазах пришедшие к точке невозврата, откат от чего невозможен ни в одну из существующих сторон, — долгая и мучительная смерть поглотит в мгновение ока.       Моцзэ, кажется, слишком сильно любит пересчитывать острые рёбра Цзяоцю от больничной еды и нарушенного режима сна ладонями, кончиками пальцев соединять созвездия родинок на покрытой мурашками коже, и делиться своим теплом, кажущемся настоящим жаром из-за обострившихся других органов чувств.       Любит прятать лицо в разлёте ключиц, потому что его успокаивает. Цзяоцю помнит, что и до этого всего, будто в прошлой жизни, Моцзэ находил эту его часть тела очаровательной, и от этого хочется выть по-волчьи на Луну в робкой надежде, что все действия этого человека не из банальной вежливости и чувстве долга.       Но нет. Точно нет.       От чувства долга не станет никто дарить столько любви, вера в которую растёт с каждой секундой, пока вдавливают в постель, заменяют пальцы членом и двигаются внутри медленно, тягуче, не оставляя никаких сомнений в искренности. Врать Моцзэ не умеет, никогда не умел, и Цзяоцю знает это как никто другой, принимая ласку и на поцелуй отвечая с пылом, найдя любимые губы самостоятельно, будучи уверенным, что краше его воронёнка — рычащего от узости внутри, целующего шею, плечи, слизывающего слёзы счастья и восторга с его щёк, пока одновременно попадает головкой по той самой точке внутри, заставив скрестить лодыжки на пояснице и резко выгнуться, до боли в спине, застонав от удовольствия, — не существует в этом мире никого.       И не надо никого другого, когда безоговорочно любишь человека, в ком все краски мира сливаются в одно огромное пятно, выделяя из сотен других только для него одного.       Моцзэ слишком любит, чтобы променять Цзяоцю на кого-то ещё.       Так сильно, что никто другой попросту не нужен, просто теряется на фоне этого лиса, кто хочет быть любимым и любить, кого беречь и защищать необходимо от этого жестокого мира, лишившего его драгоценного зрения, сопровождая на каждом этапе жизненного пути, пока чувства внутри букетами ликорисов горят, окончательно не давая погибнуть.