i don't dance cause tonight u love somebody

      sunrise avenue - i don't dance

      если б влюблённые могли соединяться нитями, наверное, было бы проще сохранить связь между ними. если б влюблённые могли соединяться мыслями, может, тогда было бы легче.       но хёнджин слишком поздно понял, что всё было в точности наоборот. когда растворяешься в человеке, больше никогда не найдёшь себя, будешь идти только за тем, кому ты себя отдал. так и он — плёлся за феликсом, словно собачка на поводке, хотя раньше это тоже казалось ему чем-то вроде любви. он помнил, как они танцевали на кухне, пока на сковородке жарились оладьи, а чайник на плите вот-вот должен был закипеть. он помнил, как иногда они забывали про всё на свете — держась за руки, просто молчали и смотрели друг на друга. казалось, ничего не будет слаще этого момента.       он помнил, как впервые неосознанно начал бормотать себе под нос припев той песни, их, которую феликс однажды показал хвану. влюбленным всегда приятно делать своё - общим, приятно делить чувства, мысли и всё, что окружает их вокруг. так и хёнджин любил цепляться за каждую мелочь и обмакивать её в сладость их подростковой любви, только он не учёл, что эта каждая мелочь когда-нибудь станет самой горькой таблеткой для него, самым острым лезвием, самой ядовитой жидкостью, и вместо сладости любви - от этих мелочей будет саднить, жечь, ныть где-то там, поглубже, чем человеческое сердце.

***

      — мне некуда больше идти, феликс, ты же знаешь, — шептал хван, прижимаясь щекой к двери, чувствовав, как грудь сжимала обида, а горячие слёзы обжигали кожу. но феликс не отвечал. хёнджин за дверью слышал только знакомую мелодию, которую они недавно делили с ли на двоих. теперь феликс делил её с кем-то другим.

***

      хёнджин тогда был глупым мальчиком. наивным мальчишкой, ещё не знавшим, что означало это горькое слово: «предательство». тогда он так искренне улыбался и верил, что феликс никогда-никогда его не покинет, а даже если и покинет, то не сейчас, не сегодня, а когда-нибудь потом. дни текли, и их чувства только росли — как розы.       — я нарисовал это для тебя, — хван протянул парню листок, на котором пастелью был нарисован его портрет. в его глазах тогда сияли звёзды, да и сам он был тогда — как звёзда.       — хёнджин, это…       — это ты, да.       — спасибо… это очень красиво, правда.       они крепко обнялись, и отстранившись, продолжили смотреть друг на друга, чувствуя, как что-то неведомое, такое юркое и ускользающее царило между ними, и никак они не могли это поймать. хёнджина часто накрывало что-то подобное и, если честно, он не знал, что с этим делать, как на это реагировать, да даже сказать – ведь он чувствовал что-то такое, чему неподвластны слова, объяснения, что невозможно обернуть в эти пошлые и плоские фразы. и напрягая всю свою бдительность и проницательность, они смотрели друг на друга, прекращая сопротивляться и позволяя этому чувству, неведомому, такому юркому и ускользающему, обнять их юные сердца. .       — знаешь, я… я тут думал… что не хочу больше быть твоим другом, — вдруг произнес феликс, смотря с полной серьёзностью.       — но… что это значит? ты меня бросаешь? — обеспокоенно спросил хёнджин, чувствуя, как сердце бешено колотилось от ожидания и страха.       — глупый, нет же. я… — ли почесал затылок, немного смущаясь, а после со свойственной ему лёгкостью коснулся чужих губ своими. — ты мне очень нравишься.       — тогда… — помедлил хван. — тогда я тоже не хочу быть твоим другом.       казалось, в тот момент нити сплелись на их сцепленных ладонях.

***

      — я принёс твои любимые… — хенджин застыл на кухне, уронив пакет с эклерами от неожиданности. — феликс, это… кто это?       — не твоё дело, хён. ты сегодня слишком рано пришёл.       — разве это плохо? я думал, порадовать тебя, а ты… — дрожащим голосом попытался произнести старший, чувствуя, как стыд окатывал его с головы до ног, ведь ли не собирался отстраняться от постороннего в комнате. и хёнджину было стыдно - за всё вокруг: за себя, за феликса, за эклеры эти чёртовы и так далее, так далее.       — это не мои проблемы, ты сам решил прийти сюда невовремя. — озлобленно продолжил ли, не убирая руки с плеч незнакомца.       — почему ты так разговариваешь со мной? кто это?       — просто проваливай, хёнджин. тебе тут не место.       — ты пьян? может, тебе прилечь? что ты такое говоришь? — хван подошёл к феликсу, пытаясь потрогать лоб, но тот оттолкнул его, снова скалясь.       — я сказал, уходи! я не хочу больше быть с тобой, так достаточно понятно?       старший нахмурился, пытаясь сдержать слёзы, но феликс больше не смотрел на него:       — извини за все эти неприятности, — мягко сказал он незнакомцу, стоящему напротив себя. — ты долго ещё будешь нам мешать?       — как ты можешь… — прошептал хван, чувствуя, как ядовитая змея начинала душить всю его преданность парню, который прогнал его, как бродячего пса.       — иди отсюда, хёнджин. просто уходи.

***

      — сильно болит? — на вопрос послышалось шипение.       — до свадьбы заживёт, — с усмешкой ответил феликс, морщась от боли. отец совсем его не пощадил, когда размахивал своими тяжелыми кулаками, в надежде выбить из сына всю «пидорскую херь». а хёнджин молчал, обрабатывая раны младшего, понимая, что у него осталась только одна лишь любовь к этому шебутному мальчонке, из-за которого его выперли из дома.       — до нашей? — тогда его сердце ёкнуло, и хван думал, что это стоило того. стоило всё отдать ради него, даже собственный дом.       — как получится, — тихо ответил он.

***

      тогда в хёнджине что-то не то что треснуло — в нём с хрустом что-то сломалось, что аж дышать стало практически невозможно. ноги подгибались и еле удерживали обессиленное тело, пока парень спускался по стенке, оглядываясь вокруг: серая лестничная клетка с голыми металлическими поручнями, бетонные ступеньки, которые холодили кости хвана, и такой же серый потолок, уходящий вниз до пятого этажа.       тогда все обручальные кольца были выброшены, порваны парные подвески, скомканы непоказанные рисунки, заперты на замок все слова, которые так хотелось сказать. хенджин видел его — такого солнечного, нежного и светлого; видел, как он смотрел так пронзительно, глубоко — до сердца, а вокруг него будто нимб ангела вырисовывался. тогда взгляд феликса был направлен не на него — на кого-то чужого, кого ли впустил в их общую квартиру. он тогда впустил кого-то чужого в их любовь, в их чувства, которые они тоже делили только на двоих. там не было места кому-то ещё. и феликс ясно дал понять, что здесь места больше нет только хёнджину.

***

      хван тогда был глупым, слишком наивным, свято веря в то, что младший будет танцевать на кухне только с ним, что не будет делить их песни с кем-то другим, и хоть всё это было как-то по-детки — это было важно. и каждый влюблённый сказал бы то же самое. и даже если их история — одна страница большого романа, её нужно перевернуть, а не переписывать.       поэтому хёнджин больше не танцевал ни с кем.