Не признаться

— Знаешь, Айрис… — во рту сохнет, и Ричард с усилием сглатывает. Смотрит в лицо сестры, бледное, сосредоточенное, и заставляет себя докончить фразу: — Я могу переговорить с ним. — С кем? — С монсеньором. Она вздрагивает, резко поворачивает голову к нему — на щеках пятнами проступает багровый румянец. — Что? О чём ты намерен говорить с герцогом Алвой, Ричард? — О тебе, — выдыхает он. — Ты… Айрис, прости, но тебе не нужно скрывать от меня. Я видел, как ты смотрела на него сегодня, во время прогулки, когда он сопровождал Её Величество. И раньше тоже видел. Сухие обветренные губы сестры — с ними так ничего и не сумели поделать дворцовые служанки — растягиваются в слабой улыбке. Серые глаза лихорадочно блестят — Ричарда вдруг жалит мысль о том, что сестра его точно выслушивает свой приговор перед судом. Вот только в её лице не прочесть, милость в этом приговоре или казнь. — Как я смотрела? — тихо спрашивает Айрис. — Уверен, никто другой не понял, но я ведь знаю, какая ты, когда отчаянно хочешь что-то получить и у тебя это отнимают. Как зимой, когда матушка… — Бьянко, — Айрис морщится, закусывает губу. — Он был для меня как весть из другого мира. Я тогда ведь ничего ещё не видела, нигде, кроме Надора не была. — А теперь ты при самом блестящем дворе Золотых Земель, — Ричард старательно улыбается. — И ты напрасно думаешь, что надежды нет. Эр Рокэ вчера говорил о тебе. — Вот как? — Тессорий пытался сватать ему какую-то из своих родственниц, — у Ричарда вырывается смешок. — Эр Рокэ заявил, что из всех девиц двора у него не вызывает оторопи разве что девица Окделл — «она, по крайней мере, похожа на живого человека». Айрис усмехается в ответ. — Едва ли это похоже на признание, не находишь? — Ты не знаешь монсеньора, — Ричард встряхивает головой, — у него словно бы куст чертополоха под языком. Непременно скажет что-нибудь колючее — но уж если ему кто дорог, тому он обязательно поможет, выручит. Если б я сразу понял… — он с силой проводит ладонью по волосам. — И ведь именно эр Рокэ устроил так, что тебя вызвали ко двору. — Её Величество меня вызвала, — упрямые морщинки прорезают широкий лоб Айрис. Ей до обидного не идёт эта нарядная причёска — высоко забранные волосы, открывающие шею, так, как носит королева. И придворное платье: алый и белый, кажется, выпивают жизнь из её и без того бледного лица — но, разумеется, невозможно отказаться от привилегии носить цвета Её Величества. Кровь приливает к лицу Ричарда от мысли, что Катарина могла нарочно сыграть с его сестрой такую злую шутку. Впору устыдиться того, что он подозревает в своей королеве столь мелочные устремления — однако разве мелочность не свойственна ревности? Или, быть может, он, окончательно запутавшийся безумец, приписывает Катарине собственные порывы? Нет уж, он не поддастся. Айрис влюблена в Рокэ, и Рокэ к ней добр, недаром он помог ей стать фрейлиной — и справляется о ней, и всякий раз, когда в особняк на улице Мимоз привозят фрукты из Алвасете, Хуан вручает Ричарду большую корзину, доверху полную виноградных гроздьев, иссиня-алых и прозрачно-зелёных, и ещё апельсинов, и гранатов — «дорите Окделл от соберано». Айрис будет хорошей женой Рокэ. Лучше, чем любая другая. И он, герцог Окделл, будет счастлив вложить её руку в его ладонь и подать ему брачный браслет. Да, он будет счастлив. Иначе и быть не может. Ричард будто вновь чувствует сладко-терпкий вкус винограда — и прикосновение шершавой мозолистой подушечки большого пальца Рокэ, стирающей сок с его щеки и подбородка. Он весь обмер тогда, окаменел, он видел и чувствовал только Рокэ, и под кожей зудело желание дёрнуться вперёд, ткнуться влажными губами в тонкие твёрдые губы Рокэ, и он почти приподнялся — Рокэ окликнули с террасы, он как-то озадаченно повёл плечом, коротко взъерошил волосы у Ричарда на затылке и направился выяснять, в чём дело. Ричард столько раз успел об этом вспомнить с ужасом, восторгом и стыдом, что кажется, много времени прошло — а ведь это случилось на прошлой неделе. Он избегал Рокэ как мог, — и тот, кажется, вовсе не вспоминал об оруженосце. Наверное, так лучше всего, ведь не может он… нельзя же… Расплата за гайифский грех — Закатное пламя, это всем известно. И всё же… Столько истин, которые были знакомы Ричарду с детства, оказались не более чем словами, звенящими, громкими и бессмысленными. Пустой породой. И уж если он всерьёз готов отдать руку своей сестры тому, кому когда-то был намерен мстить… — Не говори с герцогом Алвой, — Айрис качает головой. — Прошу тебя. Он и я — этого не может быть. — Ничего не бойся, — Ричард протягивает руку, сжимает холодные пальцы Айрис в своей ладони. — На нас нет крови, на нём нет предательства. Я знаю всё, что скажет матушка, но решать не ей. Айрис быстро приподнимается, целует его в лоб. — И всё же, Дикон. Я прошу тебя. — Как скажешь, — внутри лишь сильнее щемит. Если бы Айрис стала невестой Рокэ, у Ричарда не было бы выбора, кроме как отступиться; её просьба означает новые муки неизвестности, борьбы с самим собой. Даже самому себе Ричард не готов признаться: он ни на что не променял бы эти муки. — Мне нужно идти, — Айрис встаёт, аккуратно расправляет пышные юбки. — Но ведь твоё дежурство только через полчаса. — Её Величество любит, когда фрейлины являются заранее, — Айрис безмятежно улыбается. — Она считает это выражением преданности. — Тогда не смею тебя задерживать, — Ричард коротко и крепко пожимает её ладонь, отступает, пропуская её. — Удачи! Кивнув, она направляется к выходу из галереи — во дворцовый сад. Дыхание сбивается почти сразу — не иначе как из-за корсета, немилосердно стискивающего рёбра. Айрис судорожно хватает воздух, отводя от лица ветки. Второй поворот от малахитового фонтана, грот за статуей Лорио Третьего. Конечно, она явится слишком рано — это и хорошо, будет время выдохнуть, поправить растрепавшиеся от бега волосы, разгладить юбки. Фрейлина Её Величества должна быть безупречна. Жаль, что к самой королеве это не относится. Айрис зло усмехается, вспоминая тоненькую белую ручку в ладони герцога Алвы. Алву Айрис готова ненавидеть — за то, что он подыгрывает Катари, за его вечно скучающий вид, за то, что он — не любит и даже не пытается притвориться. За то, с каким пылом Катари тихим, срывающимся голоском рассказывала, как он мучает её — а в глазах было сытое блаженство налакавшейся сливок кошки. Закатная кошка, твердит про себя Айрис, вжимая ногти в ладонь. Закатная тварь. Всякий раз Айрис ищет на белом холёном теле следы чужих рук и губ и почти никогда не находит. Ворон осторожен или попросту ленив; интересно, что он думает, раздевая свою коронованную любовницу и обнаруживая то свежий засос, то тёмно-розовые полумесяцы от ногтей, то синяк на бедре. Того лучше было бы, если бы он слышал, как Катари визжит, захлёбываясь, всхлипывает, умоляет — не под ним, под своей фрейлиной, коренастой неуклюжей девчонкой из надорского захолустья. И Фердинанд слышал бы. И весь дворец, все эти нарядные пажи и оруженосцы, на которых Катари посматривает ласково. Вся Оллария. Весь Талиг. Говорят, у северян тяжёлая рука — Айрис сполна это подтверждает, с размаху опуская ладонь на маленький, мягкий белый зад. После их встреч Катари не может сесть — полулежит на софе, утопая в подушках, тихим голосом жалуется на головокружение и просит какую-нибудь Рокслей или Кракл почитать вслух — Айрис едва удерживается, чтобы не прыснуть, и почтительно подносит к губам узкую, пахнущую лавандой ладонь. Однажды во время этих вечерних чтений к королеве зашёл Ричард с каким-то пакетом — Айрис обдало жгучим стыдом, весь вечер она была сама не своя. Стыдно ей и сейчас. У Дикона ведь было тяжело на сердце, нужно было остаться, поговорить с ним, утешить его, выпытать, для чего ему понадобилось это нелепое сватовство… Она и Алва, подумать только! Дикон ничего не понял — потому только, что он и в самом кошмарном сне не может вообразить себе, как проводит время его сестра, с которой он не далее как прошлой зимой вместе разучивал стихи из Эсператии. Он не должен узнать, нужно стать осторожней… нужно, наконец, всё бросить, сказаться больной, уехать в Надор… Бросить. Так, верно, твердит себе тот, кто нюхает сакотту — и уже чувствует, что отравлен непоправимо. Сердце колотится быстро-быстро, где-то в горле — почти так, как на первой аудиенции, когда она шла через огромную залитую светом залу, боясь запутаться в подоле непривычно пышного платья. Спина и подмышки взмокли, ватные ноги не гнулись в реверансе, и к пылающей щеке вдруг прикоснулись прохладные пальцы, легонько поддели подбородок — в лицо Айрис взглянуло создание из Рассветных садов, с нежными, неземными чертами: «Мы будем друзьями, не правда ли, Айрис Окделл?» Айрис встряхивает головой, отбрасывая воспоминания. Шумно, по-деревенски шмыгает носом и поворачивается навстречу лёгким шагам. — Вы непозволительно задержались, Ваше Величество, — усмехается она. В животе сладко и болезненно тянет, предвкушение, отвращение, гнев сворачиваются в тяжёлый распирающий ком. Айрис коротко взмахивает рукой: — На колени.