Пока мы ещё здесь

— Ты чего не спишь, Серый? — шёпот Олега приглушает жалобный скрип кровати. Удивительно, как она ещё не сломалась под их общим весом. Хотя, раньше всё делали на совесть. Даже забавно: отвратительно делали, как будто бы и не для людей вовсе, но так, чтобы крепко и навека. Они оба родились за несколько месяцев до распада. Может, их тоже намеренно так сделали? Несуразными, но такими, чтобы не сломались даже если кто-то будет пытаться ломом разбить. Разумовский не сдерживает смешок. Себя он несуразным всегда считал. Какой-то неправильный со всех сторон, откуда не посмотри. А Олег до недавних пор идеальным казался. Таким, что при виде него в глазах огонёк, на губах улыбка. Потом он в первый раз вернулся из армии. Тогда ещё почти такой же, как и раньше. Или, может, Серёжа слеп был слишком, потому не заметил. Он, идиот эдакий, тогда и внимания ему толком не уделил: ясное дело, это ведь в сессию было. Волков его то в кино тащил, то в кафе, то на тусовку какую-нибудь дурацкую, а он отмахнуться пытался, мол: дай я экзамены сдам, потом нагуляемся. Олег ему не сказал, не предупредил заранее, что «потом» у них не будет. О том, что уходит служить по контракту, сообщил, когда было уже слишком поздно. Оставшиеся два дня до его отъезда Сергей прорыдал в подушку. Особенно когда узнал, куда Волков едет. В чёртову Сирию. Конечно, куда же ещё. А тот ещё подбадривать пытался, дескать: денег тебе кидать буду, съедешь наконец-то из этой хаты задрипанной, снимешь нормальную, сможешь начать какое-нибудь приложение или программу делать, ты ж хотел. Хотеть-то он, конечно, хотел, но точно не так. И каждую копейку, не только от Олега, но даже жалкие крохи своей стипендии мог бы отдать на то, чтобы он не уезжал, остался с ним. В задрипанной хате. После первого его отпуска год спустя Разумовский сразу понял: что-то изменилось. Взгляд, наверное. Увидев его, Сергей уже не улыбался. Слишком больно кольнуло сердце, чтобы выдавить из себя улыбку. Нет, разумеется, это всё ещё был его Волче. Тот самый, которого он любил больше жизни. Но от того, насколько безжизненными стали его глаза, хотелось кричать. Упасть на колени, умолять, чтобы он не возвращался туда больше. Разорвал контракт прямо сейчас. Нельзя? Плевать, значит, будут прятаться от военной полиции, сбегут куда-нибудь. Денег Олегу платили достаточно, а Серёжа ведь каждую копейку сохранил, вопреки тому, что тот строго наказал тратить на то, что посчитает нужным. Дома он немного в себя пришёл. За те жалкие полмесяца выглядеть совсем иначе стал. Тем горше было отпускать его снова. Отпускать — будто бы кусок себя терять. Ребята с психфака, наверняка, после одного взгляда на них вынесли бы свой дурацкий вердикт: созависимость. Разумовский бы их всех нахер послал и сильнее в Олега вцепился. Потому что плевать ему было на эти тупые диагнозы. Никто из придурков этих даже представить не мог, через что они вместе прошли. Вместе. Как друзья, как пара, как семья. Может, прозвучит странно, но всем этим они были уже в тот момент, когда встретились. Начали проводить вместе дни, а по ночам дожидались, когда соседи по комнате уснут, чтобы лечь вместе. Потому что друг без друга даже спалось плохо. Время прошло, но ничего не поменялось. Во всяком случае, у Сергея. Когда Волков снова уезжал, кошмары начинали мучить с двойной силой. Потом становились реже, но не отпускали. Только на ту пару недель летом, когда Олег был с ним. Пол слегка поскрипывает, но совсем не так, как кровать. Разумовский не поворачивается, на слух определяет, что шаги движутся именно в его сторону. Поднимает глаза, встречается взглядом с отражением Волкова в оконном стекле. Уже две недели в отпуске, а глаза такие же пустые, как в первый день. Оно и не странно, наверное. Наоборот, закономерно. Ведь это уже четвёртый его отпуск. Сколько всего пришлось увидеть этим глазам? Смерть, боль, кровь. Олег стал более беспощадным, возможно даже жестоким. Впрочем, он и раньше некую жестокость проявлял, но совсем другую. Не похожую на ту, что Серёжа мог видеть теперь. Потому что раньше она была исключительно вынужденной. Волков, даже не задумываясь, мог набить морду какому-нибудь идиоту из детского дома. Это никогда не вызывало у него ни лишних эмоций, ни угрызений совести. Но на прошлой неделе, когда они возвращались домой, держась за руки, и до них докопались какие-то гопники, предъявляя за то, что ровные пацаны вообще-то за руки не держатся, Разумовский увидел, что Олег будто бы улыбался, когда бил их. Очень хотелось верить, что лишь показалось, но слишком уж реалистичной казалась эта картина, оставшаяся перед глазами до сих пор. — Сам-то чего встал? — шепчет в ответ так же тихо Сергей, ощущая, как чужие губы прижимаются к макушке, а руки ложатся на плечи. И не сдерживается, накрывает их собственными сверху. Что бы ни изменилось в Олеге за все эти годы, Разумовский мог точно сказать, что однозначно осталось неизменным: к нему Волков всегда относился с каким-то невероятным трепетом. С того самого момента, как целовал его сбитые в кровь после ожесточённой драки костяшки, и до этого, когда, имея последнюю возможность нормально выспаться, он всё равно волнуется не о своём сне. — Тебе отдохнуть надо, Волче, ложись, а? Сама мысль о том, что две недели снова пролетели как один миг, чертовски удручает. Серёжа сидит перед открытым ноутбуком и делает вид, что работает, а на деле даже и сосредоточиться толком не может. Они не увидятся ещё целый год. Останется только уйма фотографий в смартфоне, где они двое, где Олег один. Шесть лет назад у Разумовского ещё смартфона не было, поэтому он не имел такой роскоши. Камера на его телефоне была совершенно убогой, так что фотографии оттуда было невозможно реанимировать, даже скинув их на компьютер и попытавшись подшаманить. Зато теперь можно было их распечатать и всю комнату увешать. Или вовсе всю квартиру, чтобы любоваться Олегом в каждом закуточке. — Мне до Москвы почти десять часов ехать, там уж как-нибудь отдохну. Ты же меня знаешь, я и стоя уснуть могу, — посмеивается Волков, заставляя усмехнуться. Это правда, он действительно демонстрировал этот свой навык. Помнится, как-то их в летний лагерь отправили, так там им попалась воспиталка в тысячу раз хуже детдомовских. Если видела, что кто-то вдруг не спит, заставляла всю комнату полночи стоять на ногах и усталость нагуливать. Иногда просто так, у кровати, а иногда и у стенки. Они тогда обычно перешёптываться с Олегом начинали, но в какой-то момент останавливались, потому что со стороны Волка вместо членораздельных ответов начиналось бормотание, а после и вовсе явное такое сопение. — Так что бросай давай свои эти важные дела и айда спать. Серёжа кивает. Не говорит, что уснуть пытался, но сна ни в одном глазу. Не говорит, что Волкова отпускать не хочет. Не говорит, что это всё уже просто невозможно. Ничего лишнего не говорит. Потому что через всё это они проходили уже не единожды. И, если бы были такие слова, которые могли бы остановить Олега, Разумовский уже давно сказал бы их. Они уже давно были бы вместе. Всегда, а не только раз в год и на строго определённое время. Сергей всегда знал, что огромное влияние на Волкова имеет, а теперь тот на это самое влияние или же его попытки совершенно реагировать перестал. Особенно в таких принципиальных вещах. — Пойдём спать, — Разумовский встаёт из-за стола, тут же оказываясь утянутым прямо к раскуроченной постели. На обычной полуторной кровати устраиваться приходится трудновато, особенно учитывая, что, каждый раз поворачиваясь, и он, и Олег, прислушиваются к скрипам на всякий случай. Не хватало только провалиться и что-нибудь себе сломать. Интересно, был ли он плохим человеком, если где-то в глубине его души проскользнула мысль, что, возможно, это даже было бы неплохо? Ведь тогда Волков остался бы с ним. Пускай, даже ненадолго. Всего на несколько недель. Но это всё равно лучше, чем какие-то жалкие четырнадцать дней, последний из которых уже подошёл к концу. Может, в том числе и поэтому Серёже спать не хотелось? Чтобы этот самый день не отпускать. — Да чтоб её, — ругается Олег, пытаясь не только поудобнее устроиться, чтобы выпирающая пружина матраса ему в бок не упиралась, но и Сергея к себе покрепче прижать. А он, естественно, и не против. А даже если бы был, всё равно не шелохнулся, потому что точно знает, что Волче это нужно. Нужно побыть с ним так близко, как и ему самому. Даже если тот об этом вслух не говорит. — Не понимаю, чего ты нормальную квартиру не снимешь, а? С кроватью, там, хорошей. Я же видел тебя в этом журнале козырном, где ты на первом месте в топе подающих надежды программистов. Последние слова Олег особенно выделяет, но ничуть не издевательски, хотя сам Серёжа эту статью ничем, кроме как издевательством, считать не мог. Равно как и этот рейтинг. Что значит быть подающим надежды? Способным взлететь очень высоко или стремительно упасть, погаснуть, даже не успев зажечься. Писать нужно было об уже существующих успехах, а все его задумки пока что были исключительно на стадии реализации. Так что, тратить деньги, пришедшие ему в руки, к слову не то, чтобы огромные деньги, Разумовский не торопился. Только, как в детском доме со сладостями да всякими нужными штуками, по нычкам рассовывал тихонько, чтобы потом, если вдруг Олег вернётся, зажить нормально. Дать Волкову то, что в грёбаной пустыне он получить никак не мог. — Да мне и так нормально, Волче, правда, — в подтверждение своих слов Сергей кивает. Специально голову опускает сильнее, чем надо, чтобы лбом в чужое плечо ткнуться и глаза прикрыть. Вдохнуть родной запах. Что бы там в Олеге за эти годы не перевернулись, это всё равно он. Даже если совсем ненадолго. Даже если завтра, вернувшись с вокзала, Разумовский обнаружит какую-то мелочь с ним связанную и снова будет душу рвать так, как никто другой рвать не умеет. — Да как нормально-то, Серый? На матрасе с торчащей пружиной нормально? У тебя же синяки на рёбрах, я видел всё, — сокрушается Волков, но, вопреки собственным словам и грозному тону, губами к его макушке прижимается. Всегда он так. Вроде как, ругает за что-то, а на деле нежничает с ним. С самых малых лет так было. Вон, когда он с велика навернулся, разбился будь здоров, Олежа тогда тоже вроде как бы и ворчал, но каждую ссадинку сам обрабатывал, гладил рядом, когда Серёжа от боли кряхтеть начинал, дул на ранки и нарочито приближался так, что казалось: вот-вот поцелует. Тогда Разумовский краснел и смущался, да и сам Волков в общем-то тоже, потому что тогда такие их отношения ещё не вошли в пределы нормы. Зато теперь было тем, без чего жить было трудновато. И уж Сергей-то это точно знал. — В следующий раз приеду, будем тебе вместе квартиру искать. Даже если на это весь отпуск потрачу, ясно тебе? — Слишком серьёзная угроза. У меня на твой отпуск другие планы совсем, — ладно, на самом деле, планов-то пока и не было вовсе, потому что на год вперёд Серёжа их не продумывал, но даже если бы были, ни один из них уж точно не имел бы никакого отношения ни к какому поиску квартиры. Потому угрозу и правда следовало воспринять серьёзно, потому что с Волкова станется. Он на подобные темы врать уж точно не будет. — Сам найду. Разумовский старается протянуть это максимально обиженно, только желаемого эффекта это не приносит. Волков только посмеивается. Явно же довольный, что нашёл точку, на которую надавить можно. Только давление это в любом случае было исключительно во благо. Сергей, может, вредничал, но прекрасно это осознавал. И даже, наверное, где-то в глубине души был благодарен, потому что во сне на матрасе, пружина из которого упирается аккурат в твой бок, однозначно не было ничего хорошего. Тут даже и спорить в общем-то было не с чем. — А теперь спи, Серёж, выспаться надо, — шепчет так, будто бы убаюкивает. Да и, наверняка, так оно и есть. Просто Олег знает, как тяжело он потом спит первые дни в одиночестве. Причём непонятно откуда знает, Разумовский об этом ни разу не говорил. Боялся, что тот решит, мол это манипуляция, давление. Будто бы чувствовал на расстоянии в тысячи километров. Вряд ли, конечно. Но, если уж совсем честно, Сергею очень-очень хотелось думать именно так. Вопреки близости уже задремавшего Волкова, засыпает он не слишком скоро. Более того, снова пытается сон отогнать. Лишь бы смотреть на гладко выбритое (всего две недели в год, потому что Разумовскому его борода мешается) лицо, гладить, но совсем невесомо. Так, чтобы Олег не почувствовал, не проснулся. А ведь раньше спал как убитый. Теперь очень уж чутким во сне стал. А Серёже совершенно не хотелось думать, почему так. То есть, он знал, почему. Просто анализировать это не хотел, чтобы сохранить хоть шаткое, но всё же относительное душевное равновесие. То самое, которое могло бы кончиться в любую секунду. Волче не просыпается больше. Видимо, всё же пытается поймать последнюю возможность как-никак отдохнуть. Сколько там, в Сирии, он мог оставаться без сна? Сергей спрашивал несколько раз, когда тот цеплялся к нему за синющие круги под глазами. Олег не отвечал. Даже комментировать его усталость ненадолго переставал. Понимал, наверное, что это будет не совсем справедливо. Хотя, вряд ли. Потому что Разумовский давным-давно заметил, что у него какие-то странные понятия по поводу того, что каждому из них позволено. Волков мог не спать пару дней, а Серёжа ни в коем случае. Волков мог сутками сидеть на одной воде, а Серёжа на одном кофе — боже упаси. Двойные стандарты, от которых как ни пытался избавиться Сергей, так и не смог. Может, со временем всё-таки получится. Но пока что получается только уснуть, наконец-то устав бороться с накатывающей усталостью. Утро перед отъездом, как и обычно, оказывается крайне суетливым. Скорее не из-за Олега, а из-за Разумовского, который, как обычно, пытается успеть всё и сразу. Вроде как и с Волковым побыть надо, форму ему погладить, вон, надо успеть, тормозок в поезд приготовить. Ну, приготовить — слишком громкое слово, потому что готовить Сергей совершенно не умеет, но зато делает отменные бутерброды, каждый из них заботливо заворачивая в фольгу отдельно, складывая в пакет. Так, чтобы запаха лишнего не было. В тот же пакет летят скупленные заранее вкусности вроде пачки мини-круассанов, чипсов, каких-то печенюшек. В общем, всей той ерунды, которой им очень хотелось в детстве, но позволить её они себе не могли. В общем-то Серёжа прекрасно понимает, что Олег у него самостоятельный. В тысячу раз более самостоятельный, чем он сам. Но всё равно занимается ерундой. Только ради того, чтобы занять руки и отвлечь себя от мысли о том, что сегодня он снова останется один. Снова будет ждать следующего письма, каждый день заглядывать в старый почтовый ящик. Причём начнёт прямо с завтрашнего, будто бы Волков так быстро вернётся и успеет ему написать. Просто это будет происходить совершенно непроизвольно. — Эй, Серый, тормози давай! — вдруг пугает и отрывает от собственных мыслей голос Олега, который торопится подойти ближе и забрать у него нож. Только сейчас Сергей замечает, что палец порезал. Как же так? Ладно, пол беды, что боли не заметил, это пустяк. А вот то, что несколько кусков батона кровью испачкал — уже весьма и весьма неприятно. — Вот как умудрился-то, а? Волков тяжело вздыхает и тащит его за руку к раковине, чтобы рану промыть, пока сам Разумовский взгляд стыдливо в пол тупит. И лишь теперь ощущает, как болит. Не рана. Внутри так сильно болит. Как будто бы каждая клеточка тела, которая Олега отпускать не хочет. А в этом вопросе все клетки его тела были совершенно солидарны друг с другом. Даже удивительно. — Прости, — не сразу, но всё же отзывается Серёжа, когда Волков заканчивает обильно поливать рану антисептиком, а затем заклеивает её пластырем. Причём не за этот свой дурацкий косяк извиняется. Даже близко не за него, а за то, что, как уже чувствует, произойдёт дальше. Стоит Олегу отпустить его палец, как Сергей тут же бросается на его шею, крепко обнимает, утыкается носом в его шею, лицо прячет. Чувствует, как руки трясутся. То ли от того, насколько сжимают Волкова в объятиях, то ли из-за того, как сильно волнуется. И не начинает волноваться даже слегка меньше, когда тот обнимает в ответ, начинает по отросшим волосам гладить, шептать какие-то глупости о том, что он рядом. Да? Рядом? Ещё часа на два рядом, а потом его снова не будет, а Разумовский останется. Останется самого себя по кусочкам собирать, и надеяться, что каждый кусочек Олега при этом так и будет в целости и сохранности. Даже если столько угроз и опасностей, которые поджидают его там, в другой части света, куда Серёже, к сожалению, не попасть. А он хотел бы рядом быть. Даже если бы погиб при первом же нападении, зато последние часы провёл бы рядом с Волковым, а не здесь, в этой самой ненавистной в мире квартире. — Не уезжай, Волче, пожалуйста, не уезжай! — отчаянно выкрикивает Разумовский, хоть и знает прекрасно, что его крики повлияют на ситуацию точно так же, как самый-самый тихий шёпот. А именно — абсолютно никак. Ничего не изменится. Он будет просить, умолять, а Олег останется непреклонным. До того самого момента, как не зайдёт в вагон и не посмотрит на него из окна. В те моменты Сергей каждый раз видел сомнения в его взгляде, и прекрасно понимал, что увидит и теперь. — Серёж, ты чего? — говорит Волков с улыбкой в голосе, делает его как можно более мягким, нежным, хотя, очевидно, беспокоится, боится за него. Заставляет отстраниться, начинает беспорядочно покрывать поцелуями лицо, будто бы пытается поцеловать каждую веснушку на его лице. А Разумовский и не против. Раньше он эти веснушки просто ненавидел, пока вдруг не узнал, что они Олегу, оказывается, нравятся. Тогда пришлось и самому их тоже полюбить. Потому что как не любить в себе то, что нравится самому любимому человеку во всей вселенной? — Это ненадолго. Год пройдёт, ты соскучиться не успеешь. — Олеж, пожалуйста, прошу, — переходит на шёпот будто бы в попытке тактику сменить, словно это может помочь. Не поможет, но и хуже не сделает. Только больнее если. Причём возможно даже им обоим, если учесть то, каким взглядом на него Волков смотрит. Виноватым, растерянным. Это совсем не то, что хочет об этом дне Сергей запомнить. Но теперь уже поздно сдавать назад. Остаётся только продолжать просить остаться с ним, не бросать. Быть рядом, когда он так сильно нужен прямо здесь. Нужнее, чем там. Даже если он там самый-самый лучший боец, в чём Разумовский ни на одну секунду не сомневается. — Как я останусь? Ты же сам, помнишь, говорил, что на твой этот стартап деньги никто давать не хочет, спонсоры не ищутся. А я тебе чем не спонсор? Ещё пару раз всего лишь съезжу, и ты свою эту соцсеть создать сможешь с нуля. Прикинь, как заживём потом? — Олег его щёки ладонями держит, да крепко. Так, чтобы не дать отстраниться, взгляд отвести. Даже если очень хочется. Потому что внутри уже запущен процесс самоедства. Стыдно, больно, горько. Лучше бы он никогда этого не упоминал. Ни спонсоров проклятых, ни соцсеть свою бестолковую. — Приеду, будем как сыр в масле кататься, представляешь? — Мне не надо ничего из этого, — отрицательно качает головой Серёжа, даже несмотря на то, как крепко держат его лицо тёплые олеговы ладони. Будто бы хоть как-то пытается ему эту элементарную и, казалось бы, совершенно очевидную вещь втемяшить. Зачем ему всё это надо, если рядом Волкова нет? — Мне ты нужен. Их взгляды снова встречаются, а в горле появляется ком, который сглатывать сейчас совсем не хочется. Свою слабость Олегу Разумовский показывать не боится. Только с ним ею может поделиться. Боится Сергей совсем другого, что тот увидит, насколько он слаб и в какой-то момент придёт к выводу, что ему с его безграничной силой такой слабак не нужен. Даже если он будет говорить, а затем снова и снова повторять, что это не так. Пытаться убедить в этом Серёжу, словно это совершенно очевидная вещь. Для кого-то — возможно. Но уж точно не для него самого. И ещё больше сомнений в этом появлялось в такие моменты. — Но ведь пока что я здесь, — почти одними губами произносит Олег, мизинцами стирая с его щёк всё же хлынувшие из глаз слёзы. И эта простая, совершенно элементарная фраза прошибает Сергея током. Это правда, Волков здесь. До сих пор здесь, а он занимается какой-то ерундой, вместо того, чтобы оставить Олегу исключительно приятное послевкусие об этом отпуске. Потому Разумовский не думает больше, только укладывает ладонь на чужой затылок и целует. Полностью отдаваясь процессу, лишаясь последнего воздуха в лёгких, будто бы как мотылёк летит на огонь, в котором сам же хочет сгореть. А Волков, естественно, отвечает. Гладит по спине, снова по волосам, перебирает пальцами длинные пряди, которые так сильно любит. Возможно, даже почти так же сильно, как Серёжа любит его всего. Такого, каким он был раньше, такого, каким он стал теперь. Потому что любым он оставался его Олегом. На перроне они уже, к сожалению, не целуются. Потому что нельзя. Да, они не единожды проявляли свои чувства в общественных местах, потому что Серёже обычно было плевать на все эти условности, а Волков его, очевидно, в этом поддерживал. Но, увы, всё равно были какие-то рамки. К примеру, средь бела дня на вокзале могли целоваться только эти дурацкие парочки, поцелуи которых были приемлемыми для общества. — Серый, сохранишь у себя? — на секунду разрывает объятия Олег, чтобы снять со своей шеи клык на цепочке и вложить его в руку Разумовского, тут же сжимая её, будто бы тот может вернуть его обратно. И, чёрт, этот момент кажется ещё более интимным, чем любой поцелуй всех этих тупых парочек. Потому что это что-то совершенно особенное, важное. Причём не только для самого Волкова, но и для Серёжи, знающего, как много это значит. — Ты серьёзно? Это же твой талисман, — будто бы отговорить пытается, но клык всё равно в своей ладони сжимает, подобно тому, как Голум держит свою прелесть. И поверить не может, что Олег правда это предложил. Потому что всегда вместе с жетоном на груди таскал, и это казалось правильным. Теперь на его шее остался висеть только сам жетон. — Мой талисман. И я хочу, чтобы он был у тебя, — уверенно кивает Волков, разжимая его ладонь. Сергей позволяет, хотя совсем немного боится, что тот мог бы передумать. Хоть и знает прекрасно, что это вряд ли произойдёт. И правда, происходит совсем другое. Олег на его шею клык вешает, заставляя ненадолго забыть, как дышать. Разумовский трогает его пальцами, будто бы не верит, что это правда. Но, да, одна из самых важных для Волкова вещей висит прямо на его шее. И теперь уже Серёжа ни за что её снимать не будет. Даже если кто-нибудь содрать, стащить попытается, он костьми ляжет, но не отдаст. Точно не отдаст. — Я не подведу, Волче. Обязательно сохраню, — обещает Разумовский, точно зная, о чём говорит. Конечно же сохранит. Клык будет ждать возвращения своего хозяина вместе с Серёжей. Чем чёрт не шутит, может, даже последнего возвращения, после которого Олег уже точно не захочет никуда уходить. И не уйдёт больше. Даже если для этого снова придётся подождать. Даже если ждать придётся невыносимо долго. Поезд трогается ровно по времени отбытия. Как будто бы ему плевать на провожающих, стоящих на перроне. Плевать, в том числе и на Разумовского, готового вслед бежать, лишь бы ещё немного посмотреть на Олега, пусть через окно. Опять увидеть в его глазах хотя бы тень сомнения и даже на несколько мгновений поверить, что в этот раз он уже наверняка сомневается достаточно сильно, чтобы сделать выводы и приехать раз и навсегда. Потому что так должно быть, потому что они, чёрт возьми, созданы друг для друга. Это судьба, даже если ни один из них в судьбу в принципе не верит. Впрочем, не совсем так, потому что каждый раз, когда время замирает и Волков уходит, Серёжа готов поверить во что угодно, молиться всем богам вместе и каждому по отдельности, лишь бы это не была их последняя встреча. *** В пятый раз Олег не приезжает. Сергей ждёт его на перроне, как и обычно. Седьмой вагон, четырнадцатое место. Когда из поезда выходят все, вбегает внутрь, надеясь, что тот просто очень устал с дороги и уснул. Хорошо, что поезд ехал до Питера, а не дальше. Иначе как пить дать, проехал бы. Только четырнадцатое место оказывается пустым. Ни намёка на вещи, даже матрас свёрнут на верхней полке. Разумовский хлопает глазами — поверить не может, что здесь пусто. Выходит из вагона как в воду опущенный. Поверить не может, что Олег и правда не приехал. Не приехал и, более того, даже не предупредил, что не приедет. Может, на поезд опоздал? Или перед этим на самолёт. Наверняка, на самолёт. Если бы не был в зоне боевых действий, обязательно позвонил бы, сказал, что уже в России, но приедет позже. Знал ведь, как сильно Серёжа волнуется каждый раз. Когда ответ на письмо не получает, когда раз в три месяца до него положенный звонок не доходит. И сейчас переживает жутко. Хоть и знает, что Волче как обычно языком цокнет, а потом скажет, что он слишком драматизирует. Но ведь в этом вся суть. Как не драматизировать, когда самый дорогой человек где-то далеко, а узнать, что с ним, не представляется возможным. В подъезде Сергея консьержка встречает. Вежливо здоровается, улыбается. Разумовскому безумно странно такое видеть. В любом из тех домов, где он жил раньше, ни о каких консьержах речи и не шло. Это он у Олега на поводу пошёл и решил ему сюрприз к приезду сделать. Снял квартиру в каком-то солидном жилом комплексе. Сюда, вон, даже машинам без пропуска был въезд строго воспрещён. Впрочем, у Серёжи машины и так не было, он всё ещё привычно на метро, да на автобусах катался. Благо, не был такой уж сильно узнаваемой личностью, чтобы не иметь такой возможности. Очень изредка кто-то сфотографироваться подходил. — Сергей, постойте, пожалуйста, — консьержка догоняет его ровно в тот момент, когда он жмёт на кнопку вызова лифта. Протягивает ему конверт. Вроде тех, в которых ему приходили письма от Волкова, но только без его имени на конверте. Может, телеграмма? Как раз о том, почему он не приехал в этот раз. Впервые не приехал. — Вы извините, это дня три назад уже пришло, а я куда-то в сторону отложила и забыла, дура старая. — Ничего страшного, — Разумовский улыбается и забирает конверт. И ведь правда на женщину ни капельки не злится. Потому что даже думать о такой ерунде не может, потому что с плеч тут же падает тяжеленный груз. Это значит, что Олег всё же предупредил его. А он, как идиот, припёрся на этот вокзал, переживал. Как только Волков приедет, обязательно посмеётся с этой истории и скажет, что ему надо самому себе же поменьше нервы трепать. А Серёжа мимо ушей эту рекомендацию пропустит, потому что, если он будет трепать себе нервы меньше, это будет уже не он. Точно не тот Сергей, в которого его Волче когда-то влюбился. Оказавшись в лифте, Разумовский до дома не терпит, письмо тут же открывает. Какая-то часть бумаги от конверта на пол падает, но это не беда, он, разумеется, подберёт. Только сначала прочитает. Узнает, когда Олег теперь-то уже наверняка приедет. Даже если сильно позже — не беда. Зато в этом случае Сергей что-нибудь придумает. К примеру, куда они могут поехать вместе. Может, к океану куда-нибудь. Главное, чтобы там рядом пустынь никаких не было, типа как в Эмиратах. Потому что этого счастья Волкову и так хватало. Глаза бегают по буквам, выведенным на чуть желтоватой бумаге, будто бы не могут поймать суть написанного. То есть, нет. Глаза-то улавливают, видят каждую строчку совершенно чётко. Это мозг, подлец, никак не может воспринять то, что там написано. А вот тело, кажется, раньше мозга всё поняло. Потому что ноги перестают держать. Разумовский сползает на пол, вытирая белой рубашкой стену. Руки трясутся, и текст уже невозможно читать. Скоро он и вовсе станет нечитаемым из-за расплывшихся чернил. Расплываются они от слёз, падающих аккурат на бумагу. Бумагу, которую хочется порвать на мелкие кусочки, забыть, что она была. Прийти к выводу, что это только какая-то совершенно нелепая и глупая шутка. Чья? Да плевать, чья. Пусть даже Олег так зло пошутил над ним. Он будет не против, лишь бы узнать, что это всё бред, каждое написанное слово никакого смысла даже малейшего не имеет.

«Извещение

Данным письмом извещаем Разумовского Сергея Викторовича

о том, что военнослужащий Волков Олег Давидович погиб в результате ведения боевых действий в провинции Даръа. Смерть наступила во время военной службы и связана с исполнением обязанностей военной службы».

Бумагу Сергей случайно сминает, а затем начинает бережно разворачивать трясущимися руками, разрывая особо размоченные места. Чёрт возьми, как так можно? Это ведь официальный документ. Вдруг, если он придёт с такой бумагой, ему не отдадут тело? Впрочем, его ведь и так не отдадут. Вне зависимости от того, пришла ли ему эта чёртова похоронка. Потому что он не родственник. Не член семьи. И плевать, что нет у Олега членов семьи. Да и было ли тело? Привезли ли его сюда или оставили там, похоронили в какой-то безымянной могиле? Такого Разумовский точно не переживёт. Да и переживёт ли сам факт того, что Волкова… нет, его Волче больше нет. Что он больше никогда не вернётся. Не посмотрит на него тем самым взглядом, который он ещё совсем недавно так глупо считал безжизненным. Теперь он казался живее всех живых. Только имело ли это хоть какое-то значение?