Believe in us

— Меня не интересуют отношения и секс, — спокойно говорит Сынмин, даже не глядя на Чанбина. Он пялится в окно на оживлённый проспект, будто там есть что-то достойное его внимания куда больше, чем Чанбин.  Внутри болезненно скребёт от этих слов. Явно не это Чанбин надеялся услышать в ответ на своё искреннее признание. — Но я тебе нравлюсь, я это знаю, — на выдохе произносит он, хотя, наверное, не стоило. Нет смысла цепляться за человека, который не хочет с тобой быть, какими бы ни были его причины.  — Именно поэтому я желаю тебе найти своего омегу и быть счастливым, — произносит Сынмин так тихо, что его слова тонут в людском гуле кафетерия. Он опускает глаза на свой стакан, сминая пальцами пластик. За соседним столиком девушка громко выясняет отношения с кем-то по телефону. Чанбин невольно задумывается: неужели всё вот так просто закончится, не успев начаться?  — Но если я хочу тебя, а не какого-то омегу, — Чанбин невольно повышает голос, и к ним тут же подходит Джисок, их менеджер.  — Пора уже закругляться, перерыв заканчивается. 

***

Возможно, однажды Чанбин перестанет об этом думать, писать свои тексты с мыслью о Сынмине. Они всегда были близки и, может быть, именно то, что он бета сделало в своё время их ближе. Чанбин не боялся быть неправильно понятым, не боялся задавить своим запахом, не боялся быть собой и слабым быть с Сынмином не боялся.  Тот с полуслова всё понимал, иногда издевался в своей саркастичный манере, но больше поддерживал, смотря прямо в душу внимательным чистым взглядом. Им было хорошо как друзьям, просто близким людям.  До того момента, пока однажды Чанбин не понял, что хочет Сынмина. Рядом. Близко. Болезненное и постыдное осознание накрыло его перед гоном, и пару дней он дрочил с фантазией о том, как они трахаются. Грязно, развратно.  Чанбину было мерзко от себя и своих желаний, он думал, что избегание всё решит. Нет триггера – нет проблемы. Но это не сработало.  — Твоя лирика становится драматичнее, — вздыхает Чан, читая текст новой песни. Он отрывается от листа бумаги и разглядывает Чанбина, подперев кулаком щёку. — Вообще пиздец, — выпаливает Джисон. — Ты бы хоть ему признался, ну тому, кому эти стихи пишешь. Больно смотреть.  Все и так знают, кому он их пишет, но тактично помалкивают. Чанбин почти что благодарен.  — Так плохо? — он вырывает лист у Чана, пробегается взглядам по строчкам. — Я перепишу.  — Я тоже думаю, что вам пора всё прояснить, — говорит вдруг Чан.  — Я уже, это бесполезно. — Чанбин не хочет продолжать эту тему, ему стыдно. Он знает, что у Чана своих проблем хватает, да и у Джисона. Возможно, проблема Чанбина не такая уж и незначительная. В конце концов если бы они с Сынмином перешли черту, как это сделали Чан с Хёнджином, то было бы гораздо хуже. А так они могут продолжать оставаться друзьями без лишней неловкости. Хотя кого Чанбин обманывает, будет и неловкость, и отторжение. И эти блядские гоны в одиночестве, когда даже омегу не можешь трахнуть, потому что хочешь только одного человека.  — А хочешь… Я с ним поговорю? — предлагает Джисон.  — С кем? — растерянно спрашивает Чанбин, хотя всё и так понятно.  — Думаю, пора перестать делать вид, что мы не в курсе происходящего в группе пиздеца и закрывать на это глаза. — Джисон смотрит на Чана, тот грустно кивает. — Не думаю, что Сынмин понимает масштаб твоих страданий. Я ему написал, он обещал зайти сегодня. Может, выпьем? Все вместе.  — И что это даст? По пьяни мы поцелуемся, а назавтра в глаза друг другу смотреть не сможем. Или будем шарахаться друг от друга? — Чанбин немного переживает, или много. Он смотрит на Чана, словно тот может чем-то ему помочь. Но тот поднимает руки, демонстрируя ладони, как бы говоря «я пас», и отворачивается к экрану ноутбука. Джисону тоже сказать нечего.  Вечером они всё же собираются выпить втроём. Чанбин, Джисон и Сынмин. Идеальная компания, чтобы напиться. Потому что слушать весь вечер шутки пьяного Джисона на трезвую голову невозможно.  Сынмин, даже напившись, выглядит спокойным и осознанным, разве что взгляд немного мутнеет. Джисон рассказывает об их с Минхо походе в кино на эротический триллер, чего они, конечно же, заранее не планировали. — В зале одни парочки и мы в масках сидим, как два придурка. Все сосутся, я смотрю на хёна, а он на меня. И мы одновременно подрывемся с места и бежим оттуда со всех ног! — Джисон паскудно хихикает, видимо, вспоминая эту сцену. Чанбину тоже весело, ну почти.  — А вы с Минхо-хёном никогда не трахались? — неожиданно спрашивает Сынмин. — Ну вы довольно близки, к тому же он альфа, а ты омега. Все вокруг уверены, что вы трахаетесь, как кролики.  — Фу, нет, у нас не такие отношения, мне никогда не хотелось, это как с братом своим переспать, — отвечает Джисон вполне спокойно, кажется, этот вопрос его ничуть не задевает. Он снова наливает себе рюмку и залпом опрокидывает в себя, чокаясь с пустыми стопками Чанбина и Сынмина. — У тебя с Чанбином так же? — вдруг спрашивает он.  Сынмин растерянно пялится на Джисона, а Чанбин прочищает горло — от неловкости хочется провалиться сквозь землю.  — Я вообще-то тоже тут, — говорит он, чтобы прервать затянувшуюся паузу в разговоре.  — На самом деле нет, для меня Чанбин — это другое, гораздо больше, чем друг. — Получается слишком откровенно для них всех. Особенно для Сынмина, который тут же наливает себе соджу. Чанбин перехватывает его руку с бутылкой.  — Пошли выйдем поговорим, — просит он, умоляюще глядя на Сынмина. Тот не сопротивляется, плетётся на улицу вслед за Чанбином, который тянет его, ухватив за запястье.  — Ну, что? — бормочет Сынмин, когда они оказываются в немноголюдном переулке.  Прохладный влажный воздух отрезвляет почти мгновенно. Чанбин уже и не знает толком, что собирался сказать. Потому что там в баре был как будто бы другой Чанбин, куда более решительный.  — Почему ты так со мной поступаешь? — не выдерживает он. Слова звучат как упрёк, но это не имеет никакого значения сейчас. Да, Чанбину обидно и больно, зачем он должен это скрывать от своего самого близкого человека.  — Да как? Что мне надо сделать? Я не могу дать тебе вообще ничего, ты понимаешь? — в голосе Сынмина столько отчаяния, что становится ещё больнее и горше. — Ты говоришь, что это не имеет значения, но только до первых трудностей. До первого гона даже, когда ты захочешь выебать конфетно-пахнущего омегу с течной задницей.  — Откуда ты знаешь, как будет? — Чанбин притягивает Сынмина к себе и обнимает так крепко, как только может. Тот слабо сопротивляется, но потом обмякает и утыкается холодным носом ему в шею.  — Не хочу знать даже, правда, хён, — шепчет он. — Не хочу, чтоб мне было больно, не хочу жалеть о том, что не омега. Давай просто оставим всё как есть. 

***

Сказать проще, чем сделать.  Чанбину кажется, что он сможет, ведь от своих обязанностей никуда не деться — у них работа, им приходится быть вместе постоянно. И Чанбин честно справляется, держит дистанцию, не обременяя Сынмина своей близостью и тактильностью. Кто бы знал, как ему тяжело это даётся.  До того момента, когда у него начинается гон. В этот раз всё ощущается иначе: острее и болезненнее. Они на рекламных съёмках, и Чанбин знает, что у него есть в запасе всего несколько часов — скоро он уже не сможет скрывать свой удушающий запах и стояк.  — Ты можешь ехать, я договорился, остались только Минхо, Джисон и Хёнджин, — говорит Чан, осторожно касаясь плеча Чанбина. Конечно, он всё чувствует. Чанбин благодарно кивает и торопится к их чёрному непримечательному минивену на стоянке, где ждёт менеджер.  В салоне уже сидят Чонин, Феликс и Сынмин и оживлённо о чём-то болтают.  — Всё, поехали, — говорит Чанбин Минхёку, одному из менеджеров. — Чан с остальными вернутся чуть позже с Миной.  В машине одни беты, кроме Феликса. Тот сразу прячет нос в вороте толстовки, и Чанбин понимает, что запах уже довольно сильный.  — Высади меня недалеко от отеля, останусь там на день-два, — бросает Чанбин Минхёку. Тот понимает, о каком отеле они говорят — он в их районе, где они часто проводят время во время гона или течек.  Сынмин и Чонин недоумённо переглядываются, но никак это не комментируют — ничего нового, дело обычное.  Необычное в этот раз лишь то, что Чанбину нестерпимо хочется Сынмина, как никогда раньше. Он едва держит себя в руках, чтобы не дотронуться до него — это желание мучает его, словно жажда. Чанбин даже рад, что у Сынмина нет этого блядского омежьего запаха, иначе бы он точно сломался.  Сынмин неожиданно сам накрывает руку Чанбина, нервно стискивающую коленку. Осторожно поглаживает и переворачивает ладонь, переплетая их пальцы. Это приятно. Какого чёрта это так приятно?  Чанбин смотрит на Сынмина растерянно, но тот пялится в окно, делая вид, что ничего особенного не происходит. Чонин хмыкает и сползает по сидению, прикрывая глаза. Феликс будто бы тоже спит. Может и так, день выдался трудным.  За окнами мелькают яркие огоньки, сливаясь в одно сплошное красочное пятно перед глазами. Чанбин жмурится, размышляя о том, что через несколько минут ему придётся отпустить руку Сынмина и два дня дрочить в номере отеля в одиночестве. В одиночестве, представляя, как он трахает Сынмина, как целует, гладит, ласкает его тело; он бы хотел быть с ним нежным, хотел бы его дразнить и доводить до исступления. Но всё это тому нахрен не сдалось. Возможно, дело не только в том, что он бета, может, просто Чанбин его не возбуждает. Нигде ведь не написано, что у бет отсутствует сексуальное желание и они не хотят трахаться совсем. Чанбин за своими мыслями не сразу замечает, что они уже на месте. — Ну удачи, — сонно бормочет Чонин.  Чанбин разрывает их сцепленные с Сынмином руки и торопится поскорее выйти. Но неожиданно Сынмин выходит вместе с ним.  — Ничего такого не думай, я просто схожу в аптеку и помогу по-дружески — ты неважно выглядишь, — произносит он, нахмурив брови.  — Эм, не стоит… — Не то чтобы Чанбину нужна была сейчас его дружеская помощь, хотя он и правда ощущает себя не очень хорошо. Хуже, чем ему казалось, когда они были в машине.  — Заткнись, — отрезает Сынмин и идёт вперёд.  В номере темно и прохладно, Чанбин не включает свет. Он скидывает кроссовки у порога и торопится к кровати, чтобы упасть лицом в матрас. С каждой минутой ему становится всё хуже и хуже, остаётся только дождаться Сынмина с лекарствами.  Тело плавит от внутреннего жара, тихими волнами накатывает возбуждение. Чанбин хочет дойти до душа и там уже подрочить, но Сынмин… Ему надо его дождаться. Дождаться, чтобы сразу же отпустить.  От этой мысли болезненно тянет в груди и хочется закричать от несправедливости этого мира. Но даже будь Сынмин омегой, хотел бы он быть с Чанбином? На этот вопрос нет ответа. Сынмин заходит тихо, осторожно прикрывает дверь глухим щелчком. Старается не потревожить, понимает Чанбин, от этой его тихой заботы только хуже. — На, выпей, — он присаживается на кровать и протягивает Чанбину бутылку с водой и безликую белую таблетку.  Чанбин поднимается и послушно принимает лекарство — оно должно немного облегчить симптомы и сократить количество дней гона.  — Тут в пакете смазка и игрушки кое-какие, ну вдруг пригодятся, — спокойно произносит Сынмин. — Или ты можешь пригласить омегу, любого знакомого, кто-то же да есть на примете?  — Не надо, — Чанбин снова укладывается на кровать. — Я не хочу. — Может хватит геройствовать, мне ты ничего этим не докажешь! — Сынмин повышает голос и встаёт. Чанбин переворачиваясь и в полутьме номера встречается с его блестящим злым взглядом.  — Тебе и правда всё равно? Похуй с кем я трахаюсь? — спрашивает Чанбин то, что его сейчас волнует. Член уже болезненно упирается в джинсы, и вариантов у Чанбина и правда не много.  Сынмин молчит, но продолжает стоять и пялиться на Чанбина.  — Когда я вернусь из душа, не мог бы ты к тому времени уже свалить? Мне дружеская помощь больше сегодня не понадобится, — холодно говорит Чанбин, поднимаясь с постели. Ожидаемо ответа не следует — Сынмин просто уходит. Хотя уход куда красноречивее слов.  Ледяная вода остужает тело и приводит в чувства. Чанбин стоит минут пять под холодными струями, стараясь ни о чем вообще не думать, и, наспех натянув халат, выходит из душевой.  Он замирает на месте, когда видит на своей кровати Сынмина. Он сидит и едва покачивается, обхватив колени и прикрыв глаза. Но тут же дёргается и испуганно смотрит на Чанбина, услышав шум.  Хочется спросить, какого чёрта? Но Чанбин молча проходит и садится рядом.  — Решил остаться, в конце концов, я могу хоть как-то помочь. Пусть у меня нет омежьего сладкого запаха и мокрой задницы, — Сынмин усмехается, явно нервно.  Чанбин гладит его по спине — сердце греет его забота и привязанность, но вместе с тем это совсем не то, чего он хотел бы.    — Ты не обязан, — говорит Чанбин.  — Но я хочу, — голос Сынмина отдает каким-то странным отчаянием. — Просто трахни меня, ты же этого хочешь сейчас. Я не сломаюсь и не рассыплюсь.  Чанбин сомневается, хотя невозможно хочется поддаться искушению — воспользоваться случаем и заняться любовью с Сынмином.  — Минни, я… — В горле нарастает ком, Чанбин не узнает собственный голос.  Он поворачивается к Сынмину, и тот сам сокращает расстояние между ними до минимального, прислоняясь своим лбом ко лбу Чанбина и обхватывая его лицо своими холодными ладонями. — Хён, не думай, — шепчет он, горячее дыхание опаляет губы. — Давай хотя бы сегодня не будем ни о чём переживать.  Чанбин не знает, кто целует первым, но это не имеет значения, потому что целоваться с Сынмином кажется чем-то потрясающим. Он открывает рот шире, позволяя Чанбину проникнуть языком внутрь. Его потряхивает от накатывающего, как цунами, возбуждения. Если бы Чанбин и захотел остановиться, то вряд ли бы смог. Инстинкты берут своё — кажется, совершенно неважным, что Сынмин не омега, у него нет запаха. Но его близость, податливость, поцелуи и руки на теле Чанбина, заставляют того отдаваться желанию полностью.  Чанбин опрокидывает Сынмина на постель, нависая сверху. Он замирает на мгновение, рассматривая его раскрасневшееся лицо, тёмные припухшие от поцелуев губы, тяжело вздымающуюся грудь.  — Как же я тебя хочу, с ума можно сойти, — произносит Чанбин.  — Давай, сойди с ума, — шепчет он и снова целует, прикусывая нижнюю губу.  Тормоза слетают окончательно, Чанбину кажется, что он несётся на полной скорости с обрыва.  Если он и хотел быть в их первый и, возможно, единственный раз мягким и нежным, то теперь понимает насколько наивными были эти фантазии. Сейчас ему невыносимо хочется сделать Сынмина своим, разложить его, взять.  Голову туманит от желания, Чанбин припадает к его шее и впивается зубами. Сынмин вздрагивает, но не отпихивает Чанбина, и это успокаивает. Он зализывает укус, трётся своим стояком о чужое бедро.  — Сынминни, я так давно этого хотел, — срывается у Чанбина, он уже и сам не понимает какую чушь несёт. В голове блаженная пустота. Сынмин ласково зарывается пальцами ему в волосы, доверчиво подставляет шею и просовывает бедро между ног Чанбина, чтобы ему было удобнее. — Где, блядь, эта смазка?  Сынмин сам протягивает ему бутылочку, Чанбин хочет схватить пузырек, но тот убирает руку.  — Я сам, — произносит он с улыбкой на губах, и отталкивает Чанбина.  Он падает на спину и накрывает лицо руками, представляя как Сынмин будет себя растягивать — он этого точно не выдержит.  Сынмин быстро избавляется от одежды и аккуратно складывает ее на стуле. Чанбин следит за каждым его движением и думает лишь о том, как бы всё не испортить — он не хочет торопить Сынмина. Но тот как будто издевается, неспешно забираясь на кровать.  — Ты это специально? — выдыхает Чанбин, скользя взглядом по голому телу Сынмина, его бледной коже, впалому животу, выпирающим рёбрам и полувставшему члену.  Чанбин невольно облизывает губы. Сынмин развязывает пояс его халата, обнажая уже истекающий смазкой член. — Красиво, — произносит он, откровенно пялясь секунду-другую, а потом наклоняется целует головку, слизывая смазку языком и толкаясь в щель. Чанбин стонет и вскидывает бёдра навстречу. И стоит Сынмину взять в рот полностью — позорно кончает до ярких всполохов перед глазами.  — Прости, я… — он не знает, что сказать, совершенно теряясь от ярких эмоций и нахлынувших чувств.  Сынмин глотает всё и облизывается совершенно бесстыдно, вытирает уголок рта большим пальцем.  — Всё в порядке, но если ты сейчас продолжишь извиняться, я уйду.  Сынмин укладывается сверху, и они снова целуются, собственный вкус во рту Сынмина неожиданно ощущается возбуждающе, словно это ещё один способ пометить своего партнёра.  Сынмин тянется к флакону, брошенному на кровать, усаживается на бёдрах Чанбина и льёт вязкую жидкость себе ладонь, растирает между пальцами и заводит руку назад.  — Так и будешь пялиться или поможешь? — усмехается Сынмин — такой же несносный и язвительный как обычно. — Я думал, тебе не интересен секс, — парирует в ответ Чанбин, указывая взглядом на прижавшийся к животу член Сынмина.  — Обычно не особо, — говорит Сынмин и шумно вздыхает, когда Чанбин проталкивает в него свой палец к двум его собственным — внутри так горячо и тесно. — Но с тобой намного интереснее…  Сердце совершает безумный кульбит и возбуждение накрывает с новой силой, несмотря на то, что Чанбин только что кончил. Невыносимо хочется поддаться инстинктам повалить Сынмина на матрас и войти в него, трахая до отчаянных стонов, какие он только способен издавать. Но Чанбин терпит, и в этом терпении ощущает странное наслаждение, глядя, как Сынмин опускается на его пальцы, как запрокидывает голову, демонстрируя беззащитную светлую кожу с покрасневшим укусом, как шумно вздыхает на каждом движении.  — Ты такой горячий, — сдавленно шепчет Чанбин, толкаясь тремя пальцами. — Сексуальнее любого омеги… — Прекрати нести эту чушь. — Чанбин замечает, как щёки Сынмина заливаются краской. Это уже слишком.  — Прости, Сынминни, я правда старался, — говорит Чанбин и одним движением заваливает того на матрас и нависает сверху. — Нельзя быть таким стеснительным и горячим одновременно — у меня крышу сносит.  Сынмин загнанно дышит, откровенно смотря на Чанбина, затем разводит ноги шире, позволяя тому устроиться между. Член скользит по промежности, Чанбин несдержанно рычит и толкается внутрь.  — Блядь, — срывается у него с губ, потому что внутри слишком тесно и горячо.  — Постарайся не кончить так же быстро, как в прошлый раз, — усмехается Сынмин и прикусывает губу, когда Чанбин входит до конца.  — Твой острый язык не прибавляет желания быть с тобой понежнее, — отвечает Чанбин и прикусывает бледное плечо Сынмина. — Хочется вытрахать из тебя всю дурь.  Чанбин выходит и толкается снова. Нужно немного потерпеть, ведь Сынмин не омега, но, возможно, это даже к лучшему. Потому что Чанбин способен себя контролировать, хотя бы немного, может разглядывать лицо Сынмина, наслаждаться их близостью. Он старается не думать о том, повторится ли это снова, смогут ли они после быть вместе, но эти ненужные сейчас мысли всё равно прорываются в его сознание.  Он размеренно толкается, и Сынмин выгибается навстречу с тихими стонами.  — Тебе хорошо, Сынминни? — шепчет Чанбин и наклоняется, чтобы поцеловать его в челюсть, провести носом по щеке — Сынмин пахнет лосьоном для бритья и потом, но эти запахи, мягкие и едва ощутимые, кажутся такими родными.  — Тебе надо меньше болтать и заняться делом, — отвечает Сынмин, кусая губы.  Чанбин коротко целует его в нос и выходит — Сынмин растерянно хлопает глазами, пока не оказывается на животе кверху задницей.  — Так лучше? — Чанбин входит сразу, до самого узла. И это так хорошо, идеально. Он быстро набирает темп, трахая Сынмина, крепко стискивая его бёдра. Тот прогибается, матерясь себе под нос, а потом так сладко стонет, что Чанбин всего перетряхивает. — Потише, а то я и правда быстро кончу.  Сынмин будто бы назло не собирается быть тихим, а тем более послушным — он насаживается сам, подаваясь навстречу. Чанбин наклоняется к нему, целует между лопаток, гладит грудь и твёрдые соски — Сынмин такой чувствительный, так легко отзывается на ласку мелодичными стонами. Толчки становятся короче и хаотичнее.  — Ещё, блядь, хён, — отчаянно просит Сынмин, Чанбин толкается резче и обхватывает его влажный член.  Оргазм разрядом удовольствия прошивает всё тело. Чанбин дрожит и изливается в Сынмина, пока тот так сильно и правильно сжимает его.  — Сынминни, люблю… люблю тебя. — Чанбин не собирался этого говорить, но слова сами собой слетают с его языка. Мозг отключается напрочь.  Он успевает выйти, прежде чем узел свяжет их.  Чанбин разворачивает Сынмина, тот выглядит совершенно очаровательно с искусанными губами, блестящими от выступивших слёз глазами. Он прячет лицо в изгибе локтя, закрываясь от Чанбина.  — Ты такой очаровательный, когда стесняешься, — улыбается Чанбин и спускается чуть ниже, проводит языком по стволу, срывая новый уже хриплый стон.  Он берёт в рот и старательно облизывает головку, впускает ствол до самого горла и начинает сосать. Сынмин запускает пальцы ему в волосы и двигает бёдрами навстречу. Чанбин оглаживает растраханный, влажный от спермы и смазки вход и проталкивает внутрь сразу два пальца. Стараться долго не приходится — Сынмин кончает, изливаясь в рот Чанбину.  Всю ночь они занимаются сексом и целуются. Сынмин с нескрываемым энтузиазмом доводит Чанбина до оргазмов, будто ему самому это нужно чуть ли не больше, чем Чанбину. Тому же просто нужен Сынмин. Утром Чанбин просыпается в одиночестве. Стопки одежды, аккуратно сложенной на кресле, больше нет. Гон ещё не закончился, но после таблеток ему намного лучше, чем вчера.  Но внутри разъедает тоска. Молча уйти на утро после жаркого секса, когда казалось всё было идеально, или только Чанбину так казалось, слишком уж жестоко. Даже для Сынмина.  Чанбин натягивает гостиничный халат и плетётся в душ. Взбодриться и прийти в себя ему не помогает даже холодная вода. Он переключает на горячую и рычит от злости и бессилия. И что ему теперь делать? Может, Сынмин был прав, теперь после проведённой вместе ночи отказаться от него вообще смертеподобно. Не просто тяжело, почти невозможно.  — Тебе подрочить? — дверца душевой отодвигается и Сынмин заглядывает внутрь. — Ты не ушёл? — выдыхает Чанбин.  — А ты бы хотел? — Сынмин выглядит так, как будто и правда не знает ответ на этот вопрос. И Чанбин крутит головой и затаскивает его под горячие струи прямо в одежде. — Эй, мне ещё в общагу возвращаться! — До завтра высохнет, — говорит Чанбин и целует. Больше он Сынмина не отпустит, даже если тот попытается ускользнуть из его рук.