не обожгись

Феликс всегда чувствовал себя в стороне. От одноклассников, от однокурсников, от коллег. Конечно, у него были друзья, и сам по себе он был весёлым мальчиком, но это не мешало ему чувствовать себя вне. И иногда грустить по этому поводу. Поэтому, когда Феликс почувствовал себя в финансовой безопасности, когда ощутил то, что больше может не бежать и заняться тем, чем хочется, а не тем, что нужно, он полез туда, где, как ему казалось, его могли принять. Понять, поддержать, улыбнуться. Феликс начал аккуратно. Он наблюдал, изучал и, в конце концов, решил, что можно попробовать. Популярность ему была не нужна. Ему нужны были люди, которые приняли бы его в семью. Таким, какой он есть. Он решил, что надо быть честным. И потому творил то, что нравится. Но Феликс не зря был вне. То, что нравилось ему, пропадало где-то на периферии, и он чувствовал себя одиноким. Но не сдавался. И в какой-то момент вокруг начали собираться люди. Феликсу казалось, что единицы. Они поддерживали, шутили, общались с ним и показывали, что Феликс интересен. Для Феликса они были наркотиком. Он выпадал из работы, чтобы подольше пообщаться с ними, и это слегка его напрягало. Но в целом он всё успевал, поэтому никто и не заметил его выпадения. Феликс пожал плечами и решил, что в принципе может и совмещать. А потом в его жизнь ворвался огненный ураган. Он прошёлся по его творчеству вырывающим воздух штормом. Феликс заинтересованно смотрел на это из окна отеля на тринадцатом этаже. Большого панорамного окна. Он слышал, как шумит ветер, видел, как волнуется море, но был за стеклом. В безопасности. Следил за огоньком в самом центре и внимательно на него смотрел. Шутил стоящим позади друзьям и хотел выйти навстречу. Но огонёк развернулся:

Думаю, на этом можно закончить знакомство с вашим творчеством

Феликс расстроился. Ему нравились эмоции. Нравилось то, что в его пространство вошли. Что его заметили. Он хотел ещё. И огонёк это почувствовал. Он улыбнулся и сказал, что Феликс не кинковый. И много чего ещё, но обидно стало от этого. Что вообще значит — не кинковый? Феликс долго смотрел на себя в зеркало. Почему не кинковый? Почему это задевает? Феликс рос в обществе, где говорить «ты красивый» было не принято. Он же мальчик. Мальчикам такое не говорят. Кинковый, красивый… это же связанные понятия, да? Феликс загнался. Огонёк, конечно, сказал, что у Феликса всё нормально. Что он не хотел его обидеть и, вообще, это просто эмоции; Феликс не слушал, он и так это знал. И не винил огонёк ни в чём: в конце концов он виноват куда больше; если бы Феликс не построил то, что можно было разрушить, он бы попросту не пришёл. Он прекрасно это понимал и всё прокручивал в своей голове «не кинковый». Шторм, конечно же, стих к утру. А последствия остались. Феликс ходил между выкорчеванными деревьями и думал, что пора уже двигаться дальше. И пошёл к соседям. К тем, которые были рядышком и, вроде как, интересовались тем же, что и Феликс. Конечно же, чтобы попасть в этот клуб, надо было пройти испытание. И, конечно же, Феликс его прошёл. Но быстро понял, что его обманули. Он никого не винил: ну бывает-бывает-бывает, ну не нравится и не нравится, ну ничего страшного в этом нет. Но он не чувствовал себя частью, а когда ему сказали, что он всё-таки не кинковый, то Феликс расплакался. Было долго и горько. Аккуратно сказали, в этом нет ничьей вины, никто не хотел его обидеть [и Феликсу было от этого грустнее, хотели бы обидеть — он бы что-то значил для них], и вообще, это всё субъективно. Феликс прекрасно это понимал, но всё равно было больно. Он тогда подумал: «А что я тут делаю?» – и обернулся на друзей. Честно сказал им, что переживает на тему внешнего, и его честно успокоили. Этого хватило, чтобы перестать переживать, но осадочек-то остался. К этому времени Феликс уже отстроил пляж заново. Посадил красивые деревья, возвёл беседку, организовал буйки. Он гордился своей работой. И своими помощниками: любил каждого. Конечно, Феликсу было мало. Так всегда. Ему казалось, что не хватает всего одного. В его номере на тринадцатом этаже, потому что на пляже люди периодически бывали. Плавали и говорили Феликсу «спасибо». Это было приятно, но всегда хотелось чуточку большего. Потому что Феликс чувствовал себя одиноким в своём творчестве. Не всегда. Волнами. Иногда Феликс просыпался слишком рано и чувствовал отлив. Иногда засыпал на приливах. Катастрофически страшно, как в начале, не было. Поэтому он мог пережить бурю: знал, что есть те, кто поможет ему расчистить последствия. Он их не боялся. И, когда огонёк вернулся, даже обрадовался. Столько эмоций.

А слабо развернуться на сто восемьдесят градусов? В обмен на арт?

Феликс не думал, что его нарисуют. Он же не кинковый. Ему было страшно. Чуть-чуть. Но огонёк заставлял чувствовать себя живым, и поэтому Феликс согласился. Тем более, были люди, которые мягко намекали ему о том, что помимо моря есть лес. Горы. И там тоже бывает приятно. Феликс уже забыл об этом обещании. Огонёк не удавалось поймать. И коснуться себя он тоже не давал. Зато Феликса облетел. Рассматривал. И принёс ему рисунок. Феликс почувствовал счастье. Безоговорочное дикое счастье. И огоньку понравились эти эмоции. Они начали общаться. Огонёк действовал умело: Феликс мгновенно влюбился. Сложно не влюбиться, когда тебе задают вопросы, защищают и дразнят эмоциями — самым вкусным лакомством на свете. Феликс очень быстро почувствовал, что исполнит любое желание огонька. Он всё ещё не давал себя коснуться, но Феликс млел от тепла вокруг. И хотел отблагодарить. Огоньку Феликс казался странным. То ли мазохистом, то ли дитём с пониженной самооценкой. Но огонёк не просто так был огоньком — он в своё время сгорел. И сейчас хотел покоя. А Феликс не мог ему этого дать и не понимал, что огонёк вообще забыл на его пляже. Он чувствовал, что его используют, но в целом не был особо против, потому что чувство защищённости окупало всё. И когда огонёк понял, что у Феликса есть своё понимание того, как должен выглядеть пляж, а в горы он не то чтобы хочет, он решил сжалиться и не насиловать ребёнка.

Забей

Это было сказано шутливо. Очень мягко. Ласково. Огонёк так Феликса защищал: сгорать больно. Но Феликс проплакал всю ночь, потому что почувствовал себя ненужным. Это была его проблема, он никого в этом не винил, хотя и обиделся. Ну право же: он хочет поблагодарить так, как умеет, но чётко видит, что его творчество задевает, и хочет, чтобы в этот раз было уютно. Спрашивает, как сделать так, чтобы понравилось, хочет прийти к компромиссу, потому что знает, что не сможет творить по техническому заданию. Феликс старается. Ему нравится огонёк, и он хочет его порадовать. А ему говорят, что он не нужен. Что он случайность, которая просто попалась по пути. Феликсу больно. Конечно, это заметно:

Ох, Ликси-Ликси

Поговори со мной

Феликс ломается. Он хочет выбросить огонёк из гавани и запретить ему входить, но понимает, что это глупо. Он, конечно, знает, что его не хотели обидеть. Что это просто самозащита, которая правда попала в цель. Он об этом знает и никого не винит. Ему просто больно. Потому что ниточку, тянущуюся к огоньку от сердечка Феликса, взяли и обрубили. Они, конечно же, говорят об этом, потому что Феликс — диснеевский принц, воспитанный на том, что всё решается разговорами. Он говорит, что огонёк не виноват в его боли. Почему?

Потому что я должен уметь защищаться

Феликса хочется обнять. Феликса хочется защитить. Феликс не даётся. Не тем, кого должен защищать он. Он снова чувствует себя одиноким и любовно осматривает то, что осталось от его пляжа. Надо убираться. Возможно, стоит заглянуть в горы. Возможно, в море он пока не полезет. Феликс не знает. Он не намерен отступать. Но хочет, чтобы Хёнджин — огонёк признался в том, как его зовут — был рядом.