У хозяина болота…

Здесь сегодня день особый:

праздник окончанья лета.

Не ходи туда, не надо,

иль хотя бы не спеши!

Говорят, хозяин здешний

был когда-то человеком.

Верно, врут — у этой твари

сроду не было души.

Заканчивались последние теплые дни, солнце с каждым разом уходило за горизонт все раньше и раньше. Еще вчера с полей близ деревни собрали последний урожай, а это означало, что настала пора праздновать окончание лета. Ежегодно проводимые, в этом году гуляния обещали быть разыграны с особым размахом. После нескольких лет неурожая из-за постоянных засух и нещадно палящего солнца Боги наконец смиловались: в этот год дожди были обильны и всегда приходили вовремя, так что урожай созрел поистине роскошный. День близился к концу, повсюду зажгли сотни самодельных фонарей, осенне-рыжий свет которых озарял каждый дом, каждое украшение из яблок и тыкв. Местом проведения праздника, как и в прошлые года, был выбран огромный луг — последний, на котором еще золотилась не скошенная пшеница. По традиции, за неделю до нужного дня были выкошены лишь колосья в радиусе пары десятков метров от точки, установленной старейшиной деревни еще многие десятилетия назад. Каждый день с тех пор, как «круг» был готов, на поле то и дело приходили группки девушек и готовили место к праздничному дню: между специально врытыми в землю деревянными столбами протянулись искусно сплетенные гирлянды из покрасневших листьев и золотистых колосьев с этого же поля. Под столбами на принесенных стогах сена расположились пышные охапки тех же листьев, спелые пузатые тыквы и румяные яблоки. Из этих же стогов то тут, то там выглядывали солнечные лики подсолнухов и георгин. В день праздника на поляну явились все жители деревни, от старосты с семьей до бабки-ведуньи, которая была слепа на один глаз и постоянно прихрамывала на правую ногу. Все были уверены, что когда-то она уронила на ступню бревно, да с тех пор так и не оправилась полностью. Сама же бабка любила рассказывать историю, как подвернула ногу, убегая от нечистой силы, и спас ее от смерти лишь нательный крест. Танцы, конкурсы и веселье продолжались до самого вечера. Лишь когда солнце скрылось за верхушками деревьев, обступивших поле, дочь старосты объявила правила последней игры. Игрой оказались жмурки, да не простые: завязать глаза первому холостому красавцу во всей деревне, и пусть все девушки от него бегут, а та, которую поймает, станет его невестой. Услышав такую нелепицу, многие рассмеялись. Особенно рассмешили странные правила именно девушек: в самом деле, какая дура станет удирать от собственного счастья? Легче уж самой в руки к водящему прыгнуть… Зачинщица не перебивала, лишь выслушала поток веселья и затем по-лисьи улыбнулась перед тем как заявить, что того самого «красавца» выберет она сама. Снисходительный шепот стих, стоило ей назвать имя единственного сына деревенского кузнеца. Без сомнения, красотой юноша обделен не был, и были некогда времена, когда каждая девушка в деревне мечтала стать его женой. Ни у кого не возникало сомнений, что он далеко пойдет в кузнечном деле: его изделия зачастую превосходили по уровню мастерства даже выкованные его отцом. Однако по мере взросления Инсин стал нелюдим, а где-то год назад и вовсе начал то и дело пропадать неизвестно куда. Он просто порой выходил из дома и отправлялся в сторону леса, возвращаясь затем лишь через несколько часов, если не через целые сутки. Первое время находились те, кто пытался проследить за ним и узнать, куда он с такой завидной периодичностью наведывается, но старания не увенчались успехом: всякий раз, когда кто-то пытался пробраться вслед за юношей, лес словно оживал, не пуская любопытных следом. И наконец деревенские оставили попытки и продолжили жить, будто ничего и не происходит: в конце концов, решили они, парнишка ведь рос без матери, оттого и умом слегка тронуться мог. Выбор столь неожиданной кандидатуры на роль водящего быстро заставил девушек разбежаться кто куда под насмешливым взглядом дочери главы. Та, уже замужняя, заливисто расхохоталась и лично подошла завязать глаза Инсину. В ответ на сквозящие ехидством пожелания удачи юноша никак не отреагировал, но стоило ей от него отойти — сразу пошел куда-то в сторону и скрылся среди высоких колосьев. Оставшиеся на поляне жители тут же вернулись к прежним разговорам, дочь старосты присела рядом с отцом, то и дело слышались братские хлопки по плечу кузнеца и шутки о его непутевом сыне. Прошло полчаса. Час. Еще спустя некоторое время девушки начали возвращаться одна за другой, теряя терпение. Когда вернулась последняя, всем стало понятно: юноша их даже не искал, а отправился по одному ему ведомому пути. По толпе прокатился говор недовольства, отовсюду раздавались жалобы обиженных девушек. Пусть ни одна из них на самом деле не желала выходить замуж за такого, как Инсин, гордость каждой была хоть немного задета осознанием, что и его брак нисколько не заботит. Кузнец смог только пожать плечами и тяжело вздохнуть. После некоторого обсуждения на поиски решили все же не отправляться. В конце концов, мальчишка всегда возвращался. Должен вернуться и сейчас. Жители деревни как ни в чем не бывало продолжили праздник. Зажгли фонари, луг озарился теплым осенним светом. Но до Инсина свет этих фонарей уже не дошел. Сквозь лес ему не пришлось даже пробираться — тот словно узнавал старого друга и сам расступался перед ним, помогал выйти к желанному месту. И вот, наконец, оно — старое болото в самом лесном сердце. Инсин остановился в полушаге от воды и достал из-за пазухи небольшой острый нож, который пока оставил лежать в ладони. За юношей — стена осоки и камыша в человеческий рост, перед ним — припорошенная туманом водная поверхность. Вода была настолько неподвижна, что луна в отражении не колыхалась рябящей дорожкой, а светила круглым ликом неотличимо от небес. Инсин постоял с минуту, не отрывая взгляда от фальшивого света, затем сложил губы в трубочку и издал странный стрекот, напоминающий звук сверчков по вечерам. Лунное отражение дернулось раз, второй, и все же размылось в дорожку, когда по всей поверхности болота поползла взволнованная рябь. Из воды вдруг, откликнувшись на зов, показались семь жутких полупрозрачных голов с длинными и спутанными зелеными волосами. — С-снова ты… — прошипела одна из русалок, увидев стоящего на берегу юношу. Остальные помалкивали, только их тусклые рыбьи глаза неотрывно следили за каждым его движением сквозь спадающие на лицо мокрые пряди. Они знали, зачем он пришел, но не могли пропустить просто так. Инсин крепче сжал рукоять ножа в ладони и смерил говорившую русалку взглядом. — Я к нему, — голос звучал ровно и безразлично. Будто голос светлейшего князя в разговорах с мелкой прислугой. Русалки, как одна, недовольно оскалились: никому из них не нравился высокомерный тон, каким этот мальчишка каждый раз к ним обращался. За прошедший год его визитов ни в одной из его фраз не проскользнуло и толики уважения. Обычно за подобное они бросались на путников, перегрызали им глотки и закапывали в илистое дно, но, наученные горьким опытом, Инсина они тронуть не смели. — Ты з-знаеш-шь правила, мальчиш-шка, — старшая из них нетерпеливо ударила по воде изогнутым хвостом и подплыла к берегу практически вплотную. От всплеска сапоги Инсина напитались водой, но он только брезгливо поморщился. — Р-режь. — Знаю. Прочь от меня, — выплюнул юноша, делая вид, что готов пнуть русалку — все равно сапоги уже мокрые. Та зашипела громче прежнего, но послушно отступила. Инсин размотал бинт на ладони и, сцепив зубы, сделал новый глубокий надрез аккурат по старому, только-только начавшему заживать. Нож с алыми капельками на краю лезвия тут же вернулся обратно за пазуху. А юноша сжал руку в кулак, временно приостанавливая кровь, и бросил русалке: — Я жду. Та раздраженно опустила прозрачные веки и без лишних слов ушла под воду. Остальные медлили: то ли дожидались подругу, то ли были слишком заворожены запахом свежей крови. Чуть приглядевшись, Инсин с усмешкой заметил горящие в мертвых глазах алчные огоньки. Определенно, второе. И все же ни одна не двинулась с места. Помнили, что их за это ждет. За год юноша успел с лихвой насмотреться на озлобленные серые лица. В ожидании он перевел взгляд наверх — туда, где луна осталась круглой и сияющей. Сквозь сжатые пальцы просочилась первая капля крови, задержалась на мгновение на косточке запястья, упала в воду и исчезла, растворилась в ней. Русалки дернулись, как от удара током, но продолжили держаться на расстоянии. Вдруг между уже дрейфующих на воде голов появилась еще одна, по сравнению с остальными совсем крохотная. И тут же пропала, чтобы секундой позже в мощном прыжке вылететь из воды у самого берега. Десятки острых игольчатых зубов сверкнули в раскрытой пасти, уже готовой перекусить запястье раненой руки. В глазах мелкой русалки полыхнуло мимолетное торжество. Инсин не успел бы отшатнуться — слишком уверен был в собственной неприкосновенности, а потому поздно заметил атаку. Но, как оказалось, уверен был все же не зря. В тот же момент, как детеныш выпрыгнул из болота, все до этого неподвижные русалки стрелами метнулись в их с Инсином сторону. Мощные хвосты взлетели один за другим наперерез траектории полета, но кое-что успело раньше: рассекло воздух быстрее звука и врезалось нарушительнице в бок, хлыстом сбивая ее с намеченного курса. Не успела оглушенная русалка прийти в себя, как то же нечто, оказавшееся толстым щупальцем из клубящейся тьмы, обвилось вокруг ее шеи и сжало до отчаянного хрипа, приподнимая над водой. Она судорожно задергалась всем телом — точь-в-точь рыба, выкинутая на берег, — а ее старшие сестры тут же кинулись к ней. — Гос-сподин, мы просим прощ-щения… — наперебой запричитали они, вскидывая руки в бессмысленной мольбе. — Она еще совс-сем малыш-шка, мы ей все объяс-сним… — Никто не с-смеет покушаться на ваш-шего человека, мы з-знаем, мы с-слушаемся… — Она тож-же будет с-слушаться… Щупальце же оставалось глухо к любым просьбам, неумолимо сжимаясь на хрупкой шее. Казалось, вот-вот — и послышится хруст осколков раздробленного позвоночника. Маленькое русалочье тело перестало дергаться и беспомощно обмякло — сознание уже покинуло его. — Стой, — вдруг послышался голос. Русалкам он одновременно был и знаком, и нет: прежде они не слышали в нем ничего, кроме холода и презрения. Сейчас же он переливался робостью и теплом. Их искаженные болью и бессилием лица обратились к Инсину. Взгляд юноши же был прикован к бирюзовым всполохам в переливающейся тьме отростка. Щупальце замерло. — Отпусти ее, — почти прошептал юноша, прижимая к груди окровавленную руку. Крохотное тельце со всплеском рухнуло в воду. Другие русалки, не переставая выдыхать пустые благодарности, бросились за ней. Шея осталась цела — был шанс, что она оклемается. Стоило им скрыться в глубине, над болотом воцарилась тишина настолько плотная, что Инсину захотелось снова достать нож и разрезать ее в попытке получить порцию необходимого воздуха. Даже рябь, словно по щелчку пальцев, пропала с водной глади. Был бы он здесь впервые, даже не усомнился бы в том, что остался один. Но уже год он стабильно приходил сюда на встречу с этой тишиной. Пальцы разжались, открывая обновленный порез и позволяя крови беспрепятственно побежать через запястье по предплечью. Если когда-то Инсин не мог сдержать дрожь от ощущения вязкого тепла, стекающего по коже, то сейчас ему уже было все равно. Он сложил ладонь лодочкой и вытянул вперед над неподвижной поверхностью воды. — Я знаю, ты здесь, — обратился он в пустоту тумана. — Не покажешься? Сначала ничего не произошло: картина перед глазами юноши осталась прежней, уши не уловили ни единого постороннего звука. Как вдруг к сгибу локтя прикоснулось что-то горячее, влажное и очень знакомое. Инсин закрыл глаза и запрокинул лицо к небу. Шершавый язык медленно прошелся по всему предплечью, слизывая с кожи подостывшую кровь, затем отстранился с отчетливым хлюпом. По-видимому, вернулся в пасть. Ненадолго. Касание холодных губ к открытой ране каждый раз ломало, как в первый. Инсин не сдержался, зашипел — точь-в-точь как раздражающие его русалки — но веки не поднял. Чужой раздвоенный язык размашисто мазнул по порезу и затем, словно успокаивая юношу, обвился вокруг ладони наподобие бинта. Не сдерживая кровь, но направляя прямиком в жаждущее горло. С каждым глотком импровизированная перевязь чуть смещалась, и тело Инсина прошивало знакомым мазохистским удовольствием. Он открыл глаза, но по-прежнему не решался взглянуть вниз, на того, кто столь неспешно и в то же время жадно вытягивал из него жизнь. Боялся, что если посмотрит, то без возражений позволит выпить себя до конца, до иссушенной оболочки. Подрагивающие ресницы все так же обращались в безоблачное небо и не видели ничего, кроме размытого от удовольствия лунного диска, но, пока ладонь пожирали чужие губы, Инсину было на него плевать. В общем-то, на все, кроме обладателя этих самых губ. Неизвестно, сколько он так простоял, но шея начала затекать, а голова — кружиться от потери крови. — Х… Хватит, — дрогнувшим шепотом попросил юноша, когда перед глазами уже поплыли темные пятна. Еще глоток — и ладонь отпускают, а Инсин наконец находит в себе силы взглянуть вниз. Знакомые бирюзовые глаза с узкими зрачками сыто сощурились, юркий язык пробежался по губам, собирая остатки крови, и существо наконец выпрямилось и показалось из воды целиком. Если до этого юноша смотрел на него сверху вниз, сейчас их лица оказались вровень, да так близко, что Инсин даже в тусклом свете луны мог рассмотреть каждую чешуйку на бледных скулах. Как всегда, ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ним, провести кончиками пальцев — и плевать, что порежется. Отказывать себе в этом желании он не видел смысла. Стеснению между ними уже давным-давно был положен конец. — Спасибо, — как между делом проговорил он, завороженно поглаживая зазубренные края чешуи. Дух воды какое-то время продолжал хранить молчание. Упирался нечитаемым взглядом в круглые человеческие зрачки как в первый раз, видимо, пытаясь прочитать в них, ответом на что послужила благодарность. Он жил на свете уже не один век, проницательности ему хватало. — Нельзя благодарить, — наконец разнесся над болотом его потусторонний, мелодичный голос. — Не за такое. Инсин мягко улыбнулся, чуткие пальцы тем временем оставили лицо хозяина болота и перешли на шею, очерчивая слегка выступающий кадык. — Один раз я уже видел, как ты убиваешь, — слишком увлеченный своим делом, он звучал несколько рассеянно. — Не хочу нести на своей совести еще одну смерть. Ты мог не послушать меня, как не слушал тогда, и все же ты позволил ей жить. Спасибо. Хрящ под пальцами юноши дернулся за секунду до того, как из горла духа вылетело злое шипение: — Я думал, одного раза им будет дос-статочно. А они ус-спели рас-сплодиться, и теперь их отпрыс-ски смеют покушатьс-ся на мое. Не прощ-щу, не… Он резко замолчал, когда на губы легли два испачканных в крови пальца. Инсин всегда знал действенный способ его заткнуть. Этот не подводил еще ни разу, сработал и сейчас — стоило юноше ощутить подушечками обжигающее тепло и жадный язык, и он против воли расплылся в улыбке. — Простишь, — заключил он. — В честь праздника. Пожалуйста. — Наглый человечишка, — планируемая надменность в голосе неведомым образом прозвучала обиженно. А из-за пальцев, по-прежнему пребывающих во рту, еще и не слишком разборчиво. — И почему я должен потакать твоим желаниям всего за пару капель жертвенной крови? Инсин не выглядел ни удивленным, ни готовым возражать. По-хорошему, на языке у нормального человека должно было вертеться «Литр с лишним для него — пара капель? Да я чуть сознания не лишился!» Вот только Инсин уже давно не считал себя нормальным человеком. Чего стоили только эти визиты на болото, истерзанная незаживающими порезами левая ладонь, осуждающие и сочувственные взгляды жителей деревни. Чего, в конце концов, стоило его нездоровое влечение к духу воды, царствующему в этих местах. Жизнь Инсина до встречи с ним и после — как луна и ее отражение в мелких волнах. Он до сих пор в мельчайших подробностях помнил, как исказилось лицо бабки-ведуньи при взгляде на его руку год назад. То было как раз после первой встречи с хозяином болота. Тогда они уже успели закрепить договоренность, послужившую им судьбоносным знакомством. И ужаснул старуху вовсе не сочащийся кровью свежий порез. «Светик мой, что ж делается… Я ж твои ручки как вчера видела, на крестинах-то… Линии, милый, судьба твоя переменилась!» Как духу удалось за одно прикосновение губ перекроить все предначертанные ему годы, Инсин не представлял до сих пор. Может, он и сам приложил к этому руку, когда после заключения договора стянул нательный крест и затем наблюдал, как водные обитатели по приказу хозяина пытались его уничтожить. Жгли конечности, выли и ревели от боли, но не отступали, покуда не исполнят господскую волю. Сейчас, год спустя, Инсин вспоминал собственную реакцию на безумный ритуал и невольно краснел от стыда перед хозяином болота. Спасти деревню от засухи собственной кровью было его осознанным решением, так почему он тогда трясся, как осиновый лист, пока слуги водного духа уничтожали священный барьер между человеческой кожей и касаниями нечисти? Целая группа уродливых жаб, каждая размером с трехмесячного поросенка, подобрались к источнику света. Крест лежал на поверхности воды, словно был сделан не из металла, а из морской пены, и при приближении нежити всякий раз полыхал слепящим сиянием. Сейчас нежить была повсюду: настороженно окружала враждебный предмет, лязгая клыками о клыки и когтями о когти. Русалки благоразумно медлили, наблюдая, как отреагирует светлая сила на потусторонние касания более мелких сородичей. Десятки болотных жителей толпились почти у самого берега, все не решаясь исполнить приказ. Со стороны за этим наблюдали еще двое. Не проваливаясь, стояли на водяном зеркале над самой глубокой областью болота — довольно близко, чтобы можно было рассмотреть малейшие подробности, но все же достаточно далеко, чтобы оставаться в безопасности. Вернее, стоял только один, мертвой хваткой удерживая второго за плечи. В фиалковых глазах читался страх и пока не полное осознание произошедшего, бирюзовые же, узкие, демонические, горели торжеством. С каждым новым воплем нечисти юноша все ощутимее вздрагивал, а оскал духа становился шире. — Вот и все, — раздался обманчиво ласковый шепот над ухом Инсина, когда сияние померкло, а нечисть расползлась по норам зализывать раны. Какие силы вообще додумались наделить темное существо таким ласковым голосом? Инсин задрожал, почувствовав на шее чужое мертвое дыхание. Сейчас клыки вопьются в артерию, и действительно настанет «вот и все». Юноша обреченно закрыл глаза. — Не строй из себя жертву, человечиш-шка, ты сам видел, сколько страданий перенесли мои подданные в угоду нашему договору. Если бы я хотел тебя убить, убил бы в тот же миг, когда ты остался незащищенным. Мне не нужна вся твоя кровь. Нечто упругое, прохладное и мокрое обвилось вокруг запястья Инсина и потянуло руку наверх. В следующую секунду мозолистую кожу на ладони распороло чем-то острым, и юноша вскрикнул от неожиданности и резкой боли. Ни капли крови не сорвалось вниз, ее всю старательно собрал горячий язык. На этом месте воспоминания обычно начинали размываться и всплывать беспорядочными обрывками. Что главное — дух сдержал слово, и на следующий день на потрескавшуюся сухую землю наконец пролился дождь. Жители плакали и возносили благодарности богам, старались как можно скорее посеять то, что быстро взойдет, чтобы успеть до первых заморозков. Инсин вместе с отцом исправно ковал новые и новые орудия труда, периодически пропадая. Раз за разом возвращался к кромке зеркальной воды и поил собственной жизнью того, кто действительно заслуживал благодарности за дождь. Деревня не входила во владения духа, и вот уж действительно одним богам известно, сколько сил ему пришлось потратить, чтобы заставить воду пролиться с неподвластного ему неба. И все же он не жаловался: плата была соответствующей. Инсин сам не понял, когда стал вкладывать в свои визиты что-то большее, чем простую договоренность. Он также не отдавал себе отчета в том, в какой момент ощущение прохладных губ начало отзываться не отвращением, а мурашками робкого удовольствия. Не помнил даже, когда общение с хозяином болота вышло за пределы приветствий и просьб о новом дожде — просто в один день они разговорились, и Инсину не захотелось, чтобы этот голос снова замолкал. «Плохой знак, милок, ой, плохой…» — причитала при каждой встрече старая ведунья. — «Гляди, как бы с нечистой силой не связаться ненароком!» Люди стали его сторониться, изрезанная рука мешала при ковке. Ему было плевать, пока под покровом леса его встречали туманная прохлада и жадные бирюзовые глаза. — Почему ты не убил меня тогда? — поинтересовался как-то Инсин, когда в очередной раз пришел навестить духа. Уточнений не требовалось: они оба знали, когда. — Я хотел, — отстраненно промолвил тот, сворачиваясь клубком в гнезде из камышовых стеблей. Юноша не смог сдержать улыбки: темный и опасный хозяин болота, что с такой легкостью обживался в месте, которое строил вместе с человеком, выглядел очень по-домашнему. — Особенно когда ты расстался со святой защитой. — Тебя так разозлило, когда она не позволила тебе даже прикоснуться. Ты, как и твои твари, всегда нападаешь исподтишка, а в тот раз впервые не вышло, — улыбка на губах кузнеца стала еще шире, когда он вспомнил, как сам перепугался в тот момент. Гнездо не ответило. — Это объясняет, почему первым твоим условием стало, чтобы я снял крест. Но я по-прежнему не понимаю, почему ты в тот же миг не утащил меня на дно. Или не перегрыз глотку. Просветишь? — Я до сих пор хочу, — как будто невпопад произнес дух. — С каждым разом отстраняться от твоей крови все сложнее. Я стараюсь. Я должен. Нужно сохранить тебя как можно дольше. Воспоминание о духе воды, свернувшимся клубком в гнезде, которое Инсин строил для него — вместе с ним — кольнуло сердце. С тех пор прошло столько месяцев, а юноша по-прежнему хранил его в памяти как что-то неимоверно дорогое. Каждый раз, когда он выходил из леса и видел вдалеке огни родной деревни, мозг словно нарочно проигрывал ту сцену перед глазами, чтобы часть души болела и рвалась обратно на болото. Однако почему-то он все время возвращался. Туда, где его ждали только непонимание и косые взгляды. Туда, где нужно было через боль в ладони ковать раскаленный металл. Туда, где он не чувствовал себя дома и где жил одним лишь ожиданием следующей встречи. Фиалковые глаза сфокусировались на лице водного духа. Руку, которая до сих пор касалась холодных губ, осторожно обхватило за запястье темное щупальце — и отвело в сторону, отпуская. Чешуйки на скулах едва шелохнулись, когда прозвучало шипящее: — Не с-смотри на меня так. Во взгляде Инсина промелькнуло удивление, однако он решил не уточнять. По опыту знал: если дух захочет — сам пояснит. — Извини, потерялся в мыслях, — он робко улыбнулся и отвел глаза в сторону. — Сегодня год с тех пор, как мы впервые встретились. Тишина. Улыбка на губах юноши поблекла: — Ты ничуть не изменился, — спустя пару секунд размышлений добавил он. — А вот я… Подбородок мягко подхватило тьмой, заставляя снова упереться взглядом в сверкающую бездну глаз напротив. — Ты? — переспросил дух. Инсин прикрыл веки и с горечью сказал то, что сам только осознал. — А я — человек. Я смертен… — он вдруг запнулся, собираясь с силами для дальнейших слов. — Что… Что будет с деревней, когда я больше не смогу давать тебе кровь? Бирюза в радужках заледенела. Тьма, до этих пор обвивавшая юношу за талию, рассеялась, пронизывая с ног до головы утратой необходимого касания. — Твой дом сож-жрет з-засуха, — невозмутимо отрезал хозяин болота. — Договор ес-сть договор. Они все умрут. Инсин прокрутил в голове эту мысль еще несколько раз и неожиданно понял ужаснувшую его вещь. Ему было все равно. Мысль о смерти целой деревни, где он родился и рос, картины загнувшихся деревьев без единого листа и занесенных временной пылью домов — ничего из этого не трогало его сердце. Не царапало душу так, как то, что водяной дух внезапно, ничего не объясняя, отступил от него на полшага и направился вглубь болота, едва касаясь глади воды босыми стопами. Неведомый импульс дернул все тело юноши следом, но он все же заставил себя остановиться. Как отреагирует на это хозяин болота? Мгновенно утащит на дно, повинуясь инстинктам, раз добыча сама пошла в руки? Или скроется сам — быстрее, чем Инсин успеет его догнать? Поведение духа могло быть непредсказуемым, и все же год назад он признался юноше, что не желает убивать его, как убивал всех и всегда… Однако если тогда признание принесло облегчение, теперь оно оставляло во рту горечь. Станет ли он по воле болотного духа мертвым или бессмертным — Инсину было все равно. Но теперь, наблюдая за стремительно удаляющейся темной спиной, юноша четко понимал — оставшуюся жизнь он хочет провести не в опостылевшей ему деревне, а находясь рядом с этим существом. И смерть, когда придет время, желает принять от него же. — Я часто тебя о чем-либо прошу? Спина застыла. Даже на расстоянии и в полутьме Инсин заметил, как шевельнулись заостренные кончики ушей. — С-слишком час-сто для простого с-смертного. Юноша это знал. Любой другой на его месте уже разлагался бы в илистом дне болота. — Значит, я не смею умолять о большем? — негромко поинтересовался он, чуть склонив голову. Но дух, все еще оставаясь на середине болота, повернулся к нему лицом и прошипел: — Чего ты хочеш-шь? Лицо Инсина вновь озарила улыбка. — Тебе по-прежнему не нужна вся моя кровь? — усмехнулся вдруг, напоминая духу о разговоре годичной давности. Он вдруг сделал шаг вперед, впервые по собственной воле заходя в воду дальше щиколоток, и стал продвигаться все дальше от берега. Ближе к хозяину болота, который тут же исчез с поверхности и вынырнул рядом с ним. Голодный бирюзовый взгляд говорил сам за себя: нужна. Конечно, нужна. С самой первой встречи под кожей пылала необходимость вонзить клыки в незащищенную шею и выпить досуха, разорвать сухожилия, вскрыть грудную клетку и сожрать, сожрать целиком… Нельзя — барьер, о который дух в крайнем удивлении разбился год назад. Если сожрешь, не сможешь смаковать эту кровь каждый раз, когда он сам будет ее приносить. Но сейчас, когда мальчишка в воде уже по грудь стоит, раз за разом проводит пальцами по ране на руке и абсолютно бесстыдно вымазывает губы в собственной крови… Барьер начинает необратимо рушиться. Он сам пришел к тебе. Он сам этого пожелал. — Я твой. Бери, сколько захочешь. От слияния губ разило железом, болотной тиной и обоюдной жаждой — оттого, наверное, оно и показалось таким правильным. Оттого, наверное, столь же естественно ощущались щупальца из взволнованной тьмы, крепко обвившие все тело в дополнение к рукам, обхватившим шею. Оттого, погружаясь под воду вслед за хозяином болота, Инсин не чувствовал больше необходимости дышать.