Sondern erloese uns nicht von dem Uebel

Контроль его казался крепче стали,

На сердце мёртвом был замок,

Но чувства в нём всё расцветали,

И совладать с собой не смог.

            

А жажда бросила в порок…

Как хорошо возвращаться домой. Едва Эрих фон Рифхогель переступил порог своего поместья, часть тревог оставила его позади. Здание старой постройки на краю города, отталкивающее всех местных жителей, никому не нужное на протяжении множества лет, давно уже стало новым пристанищем для барона. Здесь он смог найти покой после изгнания и проводил большую часть времени, скрываясь от высшего света Дебрецена. Поместье было обставлено по вкусу Эриха и в каждой мелочи напоминало о нелюдимом хозяине. Обстановка выглядела мрачно, не слишком броско, но элегантно. Закрыв за собой дверь, Эрих поймал себя на мысли, что возвращение домой оказалось чрезмерно долгожданным для него. Отправляясь в Трансильванию на поиски Каталины, барон Рифхогель и представить себе не мог, в какой водоворот событий его утянет судьба. Как бы то ни было, он оказался дома. Эрих прислушался. Было тихо. Ничего подозрительного барон не заметил, однако в новых реалиях дополнительные меры предосторожности точно не помешали бы. Эрих сразу направился на второй этаж, где проверил гостевую спальню. Вещей Одетты, как он предполагал, не было. Старая знакомая исчезла, будто и вовсе не появлялась в этом доме. Внутри опять разлилось едкое раздражение при воспоминании об Одетте. Однако Эрих постарался унять это чувство, желая сконцентрироваться на более насущных вопросах. Вернувшись в гостиную, он бросил пальто на кресло и с тяжелым вздохом сел на диван. Откинув голову назад, Эрих прикрыл глаза и коснулся ладонью груди. Рана всё ещё беспокоила, медленно затягиваясь. Наверное, судьба благоволила барону Рифхогелю в замке Поенарь: если бы болт угодил чуть выше, то сейчас вампирское сердце оказалось бы по-настоящему мёртвым. Просидев неподвижно какое-то время, Эрих прислушался к внутренним ощущениям. На языке чувствовался знакомый привкус железа. У барона Рифхогеля не наблюдалось особых проблем с самоконтролем. Однако губительное ранение серебром пошатнуло стены, что так долго и упорно выстраивал Эрих. Вспыхнула жажда. Барон всегда умел контролировать её, однако подобные, внезапные неприятности, как чёртов болт, могли пошатнуть его выдержку. И сейчас, несмотря на многовековой опыт, он с трудом сдерживал жажду. Сидеть было уже невыносимо. Эрих поднялся, сделал быстрый круг по гостиной и нервным шагом приблизился к столику. Взяв в руки графин, он щедро плеснул шнапса в хрустальный бокал. Осушив его большими, жадными глотками, Эрих налил вторую порцию. Бокал снова оказался пуст молниеносно. Шнапс был налит и в третий раз. Эрих не мог опьянеть, но в алкоголе он искал другое. Резкость напитка очищала рецепторы и отбивала навязчивый привкус железа на языке. Барону надо было отвлечься, и родной австрийский шнапс позволял это делать превосходно. С четвертым бокалом Эрих обошёлся намного бережнее. Он расхаживал по гостиной кругами, растерянно глядя на гобелены, картины, чучела, и делал глоток за глотком. Барон смаковал напиток, стараясь разобрать вкус на малейшие компоненты. Ему было необходимо отвлечение, то, что позволило забыть о жажде, которая адским огнем жгла его горло. Это невыносимое пламя не унималось. Однако шнапс постепенно смягчал страдания вампира. Сделав последний глоток, Эрих вновь коснулся груди. Грязная одежда неприятно липла к телу, и барону захотелось освежиться. К тому же, ледяная ванна точно смогла бы привести в порядок не только тело, но и беснующийся разум. Эрих вернул пустой стакан на место и быстрым шагом покинул гостиную. Ему не терпелось оказаться в ванной и постараться смыть с себя то, что произошло с ним в Трансильвании. Однако в глубине души Эрих знал: ничто не было в силах стереть с него след того, что он увидел, что испытал, что почувствовал. Всё это останется с ним надолго, если не навсегда. И это было не только о ранении в грудь — самые глубокие царапины на его душе оставили другие, более неожиданные открытия. Поездка в Трансильванию оказалась действительно отвратительной. Она принесла с собой много боли. Но и в этом непроглядном мраке был свой луч света, и у него имелось даже конкретное имя. Подсознание вновь навевало образы: на миг перед глазами барона возник мёртвый, замерший, испуганный взгляд. Эрих невольно вздрогнул. Он махнул головой, стараясь убрать наваждение, и решил сконцентрироваться на чём-то другом. Как назло, на него накатил горячей волной очередной приступ жажды. Сжимая зубы, Эрих буквально взлетел по лестнице. Он широкими шагами, перескакивая через несколько ступенек, поднимался наверх. Ему нужно было привести всё в порядок, ему надо было собраться. Барон упрямо убеждал самого себя в мыслях, но собственный разум предавал его, подсовывая страшные фантазии. Тогда Эрих благоразумно рассудил, что спасение ему следовало искать в реальности. Барон решил, что даже самая ничтожная мелочь требовала его концентрации. Весь его фокус следовало направить на то, чем Эрих занимался. Отчасти это казалось глупым решением: барон, как вампир, был ловок и мог действовать буквально с закрытыми глазами. Но сейчас ситуация требовала иного подхода. Эрих должен был взять себя в руки и найти способ преодоления жажды. И сейчас ему следовало фокусироваться на чём-то, что могло избавить его от навязчивых мыслей о крови, о её крови, о ней самой. Эрих зашёл в спальню, на ходу снимая окровавленный пиджак. Отбросив его в сторону, барон направился в ванную. Там он выкрутил один из вентилей крана до упора — ванна начала наполняться холодной водой. Вернувшись в спальню, барон аккуратно отцепил карманные часы от жилетки и положил их на столик. К ним спустя несколько секунд присоединились и запонки. Точными, выверенными движениями пальцы скользили по пуговицам, расстегивая их. К отброшенному пиджаку вскоре полетела и жилетка. Эрих ослабил галстук и прикрыл глаза, почувствовав зуд в клыках. Жажда не отступала. Надо было действовать быстрее. Развязанный галстук повторил участь пиджака и жилетки. Барон широкими шагами направился обратно в ванную. Пальцы ловко и быстро расстегивали рубашку. Едва разобравшись с последней пуговицей, Эрих оголил торс и оглядел себя. Его бледная кожа была покрыта тёмными следами засохшей крови. Рана, оставленная болтом, почти затянулась, однако она по-прежнему кровоточила. Сняв испачканную рубашку и отбросив её в сторону, Эрих начал расстегивать штаны. Вода почти дошла до края бортиков, и мужчина поспешил закрутить вентиль. Раздевшись окончательно, Эрих залез в ванну. Ледяная вода обхватила его тело плотно и крепко, словно перчатка, и он ощутил кожей обжигающий холод. Как вампир, Эрих не был восприимчив к температурам. Однако он чувствовал, как горела его вампирская кровь, которая медленно растекалась по венам. Этот жар плавил мужчину изнутри, мучая сердце и душу. Это толкало его в тёмные воды безумия, страсти и желания. Барон с усталым вздохом откинулся на бортик ванны — да, поездка в Трансильванию изрядно потрепала его. Теперь, вернувшись в Дебрецен, ему необходимо было привести себя в порядок. Эрих лежал с закрытыми глазами. В голове вспыхивали картинки прошлого — недавнего и того, что было похоронено давно под пылью веков. Барон думал отогнать эти невеселые мысли прочь, однако клыки, желающие принять истинную форму, противно ныли. Во рту пересохло. Жажда, словно хищник, наблюдала за Эрихом из укрытия. И он решил, что лучше уж предаваться ностальгии по ушедшим временам, что оставили шрамы на его сердце, чем бросаться в борьбу с невыносимой тягой к свежей крови. Его мысли беспорядочно блуждали. События минувшего вспыхивали подобно пламени, лица сменяли друг друга. И внезапно Эрих увидел Петера. Тоска холодной иглой кольнула его неживое сердце. В своем бессмертии Эрих узрел многое. Он сам убивал — руками, клыками, оружием. Однако смерть Петера Эстерхази оказалась слишком неожиданной для барона Рифхогеля. Петер был хорошим человеком, честным, умным, справедливым. Такие, как он, представляли редкость в этом гнилом, жестоком мире, и поэтому Эрих особенно дорожил их дружбой. Он понимал, что был далеко не самой приятной личностью. Про него много говорили, особенно с момента его переезда в Дебрецен. Высший свет не уставал перемывать кости барону-отшельнику, рождая слухи, один абсурднее другого. Петер, меж тем, обладал невероятным даром видеть самую суть, и он прекрасно видел, что из себя представлял Эрих фон Рифхогель. Их дружба была единственным, что скрашивало серые, абсолютно одинаковые, монотонные будни барона. Поэтому смерть — нет, трагическая гибель — Петера оказалась невероятно мучительной потерей для Эриха. Тошнее становилось только от осознания, что его единственного близкого друга погубили клыки той, кого он считал подругой. Конечно, Одетта обладала разными качествами, хорошими и плохими, как и все на свете. Однако она совершенно не ценила человеческую жизнь, в ней бурлило слишком много звериного, первобытного. Таким, судя по всему, был и Николас, для которого люди не представляли ничего, кроме забавной, съедобной игрушки. Эрих даже и не чувствовал себя удивленным, глядя на то, как прекрасно спелась Одетта с этим белобрысым мерзавцем. И внезапно что-то щёлкнуло в голове у Эриха. Он вспомнил, что Николас выбрал новую жертву, и от злобы сжал зубы. Барон прекрасно понимал суть себе подобных и знал, что значит быть выбранным вампиром. Когда-то Эрих был таким же: он выслеживал свою добычу беспощадно, доводя её до отчаяния. Однако те времена остались далеко в прошлом. Сейчас же Эрих понимал, что Каталина оказалась в смертельной опасности. Он горько усмехнулся. Бедная Каталина — столько горя выпало на её пути! А теперь юная девушка оказалась в комичной по своей сути ситуации: она попала под опеку одного вампира, когда другой вампир был не против ей полакомиться. Эрих покачал головой. Видимо, забота о Каталине должна была включать в себя не только защиту от мира людей, но и от мира бессмертных. В таком случае барону придется вспомнить, кто он такой и на что был способен. И внезапно мысли в голове барона остановились на Каталине. Эрих пытался направить внутренний монолог в другое русло, однако образ юной девушки, его подопечной впился в мужчину когтями. Эрих сопротивлялся, пытался отогнать видение, избавиться от Каталины. Однако девушка продолжала быть упрямой — даже в его собственной голове — и никуда не уходила. Она смотрела на него, и Эрих чувствовал, как сердце забилось чуть быстрее. Что с ним происходило? Барон не мог понять. За долгие века бессмертия у Эриха было множество женщин. Их лица и имена растворились в небытие, будто никогда они и не присутствовали в жизни барона. Вампиры были похотливы по своей природе. Их жажда крови подхлёстывала желание плоти, буквально утягивая бессмертного в пучину разврата. Не было ничего слаще для вампира, чем свежая кровь, утоляющая звериный голод, и привлекательное тело, дарующее плотское наслаждение. Барон Рифхогель познал многое, испытал разное. Однако Эрих давно перестал хотеть чего-то. Или кого-то. И так продолжалось долго, ровно до того момента, как он встретил дочь своего лучшего друга несколько лет назад. Эрих вспомнил события трехгодичной давности: тогда Каталина выглядела растрепанной и недовольной, словно лесная нимфа, которую разбудили во время сладкого послеобеденного сна. Облик девушки был невероятно домашним и уютным — лишь лёгкое платье из тончайшего шёлка и ниспадающие вниз локоны, свободные от шпилек и заколок. Барон ощущал неловкость, заходя в комнату: он понимал, что юная мисс Эстерхази могла быть занята своими девичьими делами. Но Петер оказался упрям — возможно, это семейная черта — и насильно привёл старинного друга с собой. И спустя годы Эрих осознал, что её красота сразила его с первого взгляда. Каталина действительно была прекрасна. У неё были густые, мягкие волосы, миловидное лицо с правильными чертами. Выразительные глаза находились в обрамлении длинных ресниц, а мягкие губы, которые зачастую недовольно, практически капризно кривились, так и требовали чувственных поцелуев. Для девушки она была высокой, но ниже на голову самого Эриха. Её фигура больше походила на статуэтку — настолько она казалась тонкой и лёгкой. Наверное, Эриху было достаточно одной руки, чтобы оторвать её от пола и потащить прочь, и Каталина никак не смогла бы сопротивляться. Эрих мрачно усмехнулся. Мысль о том, чтобы схватить девушку в охапку и утащить в укромный уголок, была чрезмерно манящей. Его внутренний, звериный голос шипел от предвкушения. Эрих мог отправиться прямо сейчас к Каталине и сделать всё, что угодно: она была в его власти, да и он давно не нуждался в приглашении в дом Эстерхази. Эрих резко дал себе мысленную оплеуху. Нет, он не был монстром. Барон принимал свою вампирскую сущность полностью и не строил никаких иллюзий вокруг себя. Однако Эрих видел грань между вынужденным и безумным. Да, он убивал людей, но лишь ради продления своего бессмертия, ради утоления голода. Эрих не устраивал бессмысленную резню, бешеную охоту с целью позабавиться. Его жертвы умирали быстро, насколько это было возможно. А Каталине он никогда бы не причинил вред. Эрих бы и не простил себе, если бы она как-то пострадала по его вине. Девушка была слишком юной, едва вкусившей эту жизнь, и перед ней только возникала дорога в будущее — Эрих не мог забрать это будущее из-за своих низменных, примитивных желаний. Но разум никак не хотел успокаиваться. Даже уставившись взглядом в стену, Эрих видел перед собой тот страшный сон, навеянный бредом ранения. Он вспомнил, как крепко, будто удав, держал её в руках. Как жадно пил кровь и желал её всю, до самой последней капли, до самого последнего вздоха. Эрих сжал руками бортики ванны, кожа на костяшках его пальцев сделалась мертвенно-бледной. Он никак не находил силы признаться, что желал Каталину — как вампир и как мужчина. Эта правда давалась ему с невероятным трудом, однако от чувств невозможно было уйти. Мысли становились всё опаснее. Ледяная вода в ванне начала казаться раскаленной лавой, и Эрих чувствовал, что сам начинал гореть сильнее. Он ощущал, что внутри него возник пожар. Лесной, буйный, дикий, вспыхнувший буквально от одной искры, которая была выбита в ту встречу три года назад. Да, эта искра проскочила между бароном Рифхогелем и мисс Эстерхази в день их знакомства. Затем она замерла на несколько лет, вбирая в себя ту мощь, что могла разрушить Эриха до самого основания. Он проклинал себя, он ненавидел себя. Он чувствовал собственную никчемность, слабость, но при этом не был в силах сопротивляться искушению. О, вечная тьма! Как же Эрих её хотел, как же он её желал! Каталина была нужна ему полностью во всех отношениях, без остатка. Он хотел её кровь, её тело, её разум, её сердце, её чувства — всю, буквально всю! Эрих прекрасно понимал, что он мог её получить, — следовало лишь только протянуть руку. Однако барон — благородный барон Рифхогель — не имел права так поступить с девушкой, едва распробовавшей жизнь. И поэтому он протянул руку ниже, к самому себе. Его широкая ладонь скользнула по груди, затем по животу и устремилась прямо к бедрам. Эрих коротко вдохнул, продолжая ругать самого себя, но он не мог остановиться. Когда длинные пальцы сомкнулись на чувствительной плоти, перед глазами заплясали звёзды. — Oh, Scheiße, — выругался Эрих, зажмуриваясь от болезненного наслаждения. Он начал неспешно, почти аккуратно. Уже давно Эрих не прикасался к себе так открыто, и в этот момент ему хотелось в полной мере отдаться ощущениям и раскрыть те грани сердца, которые он предпочитал слепо игнорировать. Ласки были медленными. Напряжение оказалось слишком сильным, и прикосновения к себе вызывали боль. Но Эрих готов был терпеть: этот дискомфорт казался ничем по сравнению со страданием его вампирского сердца. Рука плавно двигалась, концентрируя желание между его бедер. Разгоряченный разум начал подсовывать различные картинки, и Эрих отдавался полностью этим фантазиям. Сначала он увидел Каталину в день их знакомства — разозленную, несколько растерянную, но прекрасную в мягком домашнем образе. Затем Эрих вспомнил похороны Петера: тогда девушка, бледнее смерти, едва стояла на ногах из-за горя, а он, утонув в собственном отчаянии, нагрубил ей. Если бы Эрих сумел повернуть время вспять, то он бы крепко обнял бедную Каталину и уж точно не отпустил. Мысли закручивались и дальше, и вот Эрих накидывал пальто на изящные плечи Каталины. Она была столь хрупкой, столь уязвимой, дрожащей из-за холодного ветра, и барон почувствовал рьяное ощущение укрыть её от всего мира. Пальто после их прогулки пропахло девичьими духами, и всю дорогу до замка Бран Эрих невольно наслаждался этим ароматом. Движения стали ритмичнее. Наверное, сейчас Эрих бы не просто укрыл Каталину пальто, но и крепко обнял её за талию сзади, прислонившись грудью к её спине. А девичья талия была тонкой — Эрих сумел прикоснуться к ней, когда Каталина чуть не провалилась под лестницу в замке Бран. Тогда девушка и сама ощутила удовольствие от его близости, пытаясь прикрыться рациональностью. А, может, она чувствовала что-то к нему? Может, под толстым слоем ненависти и раздражения к нему скрывалось нечто большее? Губительная надежда лишь сильнее разжигало пламя страсти внутри барона. Скорость движения его руки убыстрилась, низ живота начало крутить жгутом. А воспоминания прошлого неожиданного сменились фантазиями — запретными, пикантными, доводящими Эриха до потери рассудка. Каталина снова была в спальне, но не в своей, а в его. Она лежала на широкой кровати, её волосы были раскиданы на подушке, а подол ночного шёлкового платья был задран, оголяя стройные, длинные ноги. На лице Каталины застыло стыдливое выражение, признак её невинности, и Эрих жаждал полностью испить девичью непорочность, наслаждаясь каждым мгновением. Он утробно зарычал, внутренний зверь вторил ему, требуя плоть и кровь желанной женщины. — Каталина… — хрипло прошептал Эрих в тишину ванной. Его шёпот звучал надрывно, болезненно, подобно молитве, произнесенной в моменты отчаяния. Если бы Каталина была богиней, Эрих бы давно возвёл храм в её честь и взывал к ней как безумный фанатик. Каталина Эстерхази была его болью, его проблемой, его искушением, его погибелью, его спасением. Она была всем. Рука задвигалась быстрее и требовательнее, усиливая хватку. Напряжение закручивалось водоворотом — долгожданное наслаждение стремительно приближалось. А в голове у Эриха Каталина протягивала к нему тонкие руки, томно вздыхая. Её полная грудь, обтянутая тонким шёлком, соблазнительно часто вздымалась, и мужчина желал припасть к ней, будто зверь на водопое во время засухи. Она звала его по имени — да, по имени, не по этому чёртовому титулу — и просила прикоснуться к ней. Он уже знал, что сделал бы сначала: слегка провел бы кончиками пальцев по щеке, опускаясь к нежной шее, и остановил руку на груди, там, где билось её прелестное сердечко. А затем Эрих поднялся бы выше, желая стянуть бретельку платья, и потом… Фантазия внезапно растворилась в тёплой волне наслаждения. Эрих гортанно простонал и невольно сжал зубы — клыки просились наружу, изнывая от зуда. Набрав полную грудь воздуха, барон попытался сбросить порыв своей истинной сути. К счастью, это ему удалось. От нахлынувшего удовольствия кружилась голова. Разрядка была слишком ошеломляющей, и мужчина не мог вспомнить, когда последний раз чувствовал подобное. Пожалуй, это было слишком давно. Наверное, схожее удовольствие ему удалось получить когда-то с одной из бывших любовниц. Однако в голове не возникло ни имени, ни лица, ни воспоминания о прошлом наслаждении. Единственной женщиной, что занимала думы Эриха фон Рифхогеля, была Каталина. Эрих погрузился с головой под воду на мгновение. Вынырнув, он зачесал пальцами мокрые волосы назад и вновь откинулся на бортик ванны. Эрих прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Тело чувствовалось расслабленным, ватным, а во рту, на удивление, отсутствовал надоедливый привкус железа. Внутри скользким червем зашевелилась вина, но барон не намеревался прислушиваться к совести — по крайней мере, в этот момент, когда перед глазами маячило призрачное видение той, что изменила его бессмертие. Сердце билось размеренно, изнывая из-за странного, горького чувства. Эрих грустно усмехнулся: он навсегда и бесповоротно попал в ловушку по имени Каталина Эстерхази. Однако свободы он не желал.