EOST

Loar welet Mor manet

(Бретонская пословица)

Август 1508, Бретань       Живописные поля, колосящиеся зрелой пшеницей, ухоженные рыбацкие деревушки с приземистыми уютными каменными домиками, дубовые лодки на песчаном берегу, едва уловимый запах доцветающей лаванды, солью пенящиеся «барашки» на гребнях небольших волн.       Ещё не штиль, но уже не шторм.       Штиля здесь никогда и не бывало.       Неизбежные, как смена дня и ночи, отливы и приливы, в которых можно по-босяцки носиться вдоль берега и кувыркаться в волнах родной и обожаемой Атлантики, воды которой во время празднования Лугнасада становились теплыми и гостеприимными. В августе Бретань всегда раскрывалась во всей своей многогранной красоте.       Именно такими видел любимое поместье, деревушку Сент-Этьен и побережье океана Луи де Труатре, шестнадцатилетний юноша из уважаемой и титулованной семьи, приближенной ко двору самого Людовика XII.       Шато, некогда принадлежавшее бабушке по материнской линии, с самого детства было излюбленным местом, куда мальчик рвался с наступлением лета.       Здесь можно было нарушать все запретные для отпрыска столь благородной семьи правила. На время забыть про этикет и сковывающую движения одежду. Отбросить тесный дублет, в котором было очень неудобно подтягиваться на нижние ветки старых яблонь, и шёлковые шоссы, мешавшие карабкаться по разрушающейся стене замка Корвеннек на спор с противным Анри, сыном садовника.       А ещё — резвиться ватагой со сверстниками, общаться на бретонском языке, которым Луи свободно владел, бегать на рыбалку, ставить солевые ловушки на «морские ножи» во время отливов, лазить по прибрежным скалам и заниматься всякими подростковыми глупостями, недозволенными в столице. Литораль всегда была щедра к детворе.       Любящие родители во всем потакали младшему отпрыску и зачастую закрывали глаза на его детские шалости. С семи лет они ежегодно в начале июня отправляли сына в сопровождении слуг в поместье, доверяя свое чадо Патрику Бернару, управляющему как самой усадьбы, так и винодельни при ней, и его супруге, в прошлом — любимой камеристке мадам де Труатре.       Остальные девять месяцев юноша послушно занимался с учителями географией, историей, математикой, геральдикой, языками. Отец видел его в будущем дипломатом. Луи слыл талантливым учеником, схватывающим всё на лету.       «Ребёнок, поцелованный Богом», — так его характеризовали наставники.       А сам Луи… Его сердце было отдано другому, точнее — другой. Той, которая всецело покорила с детства. В своих мечтах он восторгался только её совершенством. Её неоспоримой красотой и могуществом. Её Величеством — Атлантикой.       Той, которая никогда не дарила штиль.       Научившись превосходно плавать уже сызмальства, он легко подныривал под накатывающие волны, надолго задерживал дыхание под водой, хорошо ориентируясь в местных течениях, часто использовал их, чтобы экономить силы. Когда же, наконец, оказывался на берегу, расслабленно подставлял обветренное лицо океаническому бризу, спутывающему непослушные платиновые локоны. А вечером возвращался в любимый с раннего детства дом, переходя с шага на бег, чтобы не дай бог не опоздать к ужину и не расстроить тётушку Людивин — так он, сколько себя помнил, называл «летнюю» няню и супругу несменного управляющего.       Босые пятки с чавканьем оставляли следы на мокром песке. Волны жадно слизывали их прохладными солёными языками. Чем дальше от океана, тем теплее становился ракушечник под ногами.       Луи, прищуриваясь от солнца, смотрел в сторону. Туда, где береговая линия вихляла, образуя маленькую бухту.       — Тетушка Людивин, дядюшка Патрик, — я дома.       — Вот же сорванец. Переодевайтесь и быстрее за стол. Сегодня Ваш любимый кик-а-фарс, — благодушно ворчала Людивин.       Луи был счастлив, насколько мог быть счастлив шестнадцатилетний юноша, оказавшийся в своей стихии, понимая, что это его последнее беззаботное лето в любимой обители.       — Сегодня мы с ребятами дошли по берегу до соседнего поместья, — Луи умалчивал, что не в первый раз, потому что верный Бернар неоднократно предупреждал Луи о непозволительности дальних прогулок и проникновения в частные владения. — Там очень красиво. Особенно лошади такие необыкновенные! Дядюшка Патрик, вы видели их, видели? Они же прямо из сказки! С ними парень был, почти мой ровесник. Он был верхом и пас этих лошадей. Странный такой пастух, — юноша опять благоразумно недоговаривал, что встретил сегодня этого таинственного соседа не впервые.       В первый раз Луи увидел его на второй неделе пребывания в шато в середине июня. Всё там же, на побережье. Сам не в силах объяснить себе, зачем раз за разом возвращался туда с друзьями и в одиночку, и почему при встрече взгляд какой-то непостижимой магической силой притягивался к незнакомцу? Что-то в нём было… Что-то такое, что цепляло и не отпускало, заставляло мыслями возвращаться вновь и вновь.       Горделивая осанка, уверенный разворот плеч, чуть снисходительный наклон головы, точёный профиль, волевой подбородок с упрямой ямочкой, яркие каштановые волосы, бликующие в солнечном свете, которые так хотелось попробовать на ощупь. Изнутри волной накатывало ощущение чего-то нового, будоражащего, запретного. Затягивало в омут доселе неизведанного магнетизма.       Особенно хорош загадочный юноша казался Луи верхом на горделивых длинноногих созданиях. Эти животные сильно отличались от тяжеловесных мускулистых бретонских лошадок с короткими широкими спинами, крепкими ногами, сильными шеями и белыми отметинами на голове.       Бретонские лошади уже давно стали одним из символов Бретани — спокойные, дружелюбные, уравновешенные, привычные. Эти же, наоборот, потрясали своей утонченностью. В основном, серой масти, с небольшими головами, вогнутым профилем и лебединым изгибом шей. Они царственно гарцевали, словно осознавая свое совершенство.

* * *

      За столом повисла неуютная тишина. Патрик хмыкнул в сивый ус, пригубив бокал сидра, а тетушка выглядела озадаченной. Луи, всегда такой восприимчивый к чужим эмоциям, почувствовал тревожность в её настроении.       — Господин де Труатре, — так Людивин обращалась к нему редко, только в моменты наивысшего раздражения, переходя с бретонского на французский, расправляя несуществующие складки кипенно-белого фартука и поправляя идеально уложенную причёску, — Я настоятельно прошу не выходить за границы поместья, Вам и без того слишком много дозволено, иначе я буду обязана сообщить об этом проступке Вашим многоуважаемым родителям, а мне совсем не хотелось бы. Попрошу не приближаться к этому поместью, — Людивин нахмурилась. — И к этому человеку.       Перед сном Луи дал себе обещание — обязательно выяснить, кто тот таинственный парень из соседней деревни с невообразимо красивыми лошадьми, упоминание о котором так напугало и вывело из себя скупую на проявление эмоций Людивин. И всенепременно «приблизиться» к Страшиле (так про себя юноша назвал незнакомца). Да, это было смешно и нелепо: обозвать красавца уродом — но яркий и впечатляющий образ незнакомца стоял перед глазами, не отпускал, смущал юного графа, никогда прежде не обращавшего внимания на внешность себе подобного. Хотелось хотя бы так, совершенно по-детски, доказать самому себе, что повстречавшийся юноша абсолютно ему не интересен.

***

      Утро пробудило Луи дерзкими солнечными лучиками, беззастенчиво пробирающимися сквозь длинные, сонно подрагивающие ресницы, и ароматом свежеиспеченного Людивин пирога с черникой, собранной по традиции в черничное воскресенье.       Он помнил про данное себе обещание познакомиться с загадочным соседом. Но знакомство намеренно решил отложить на потом. Первоочередной задачей на этот день было посещение «гиблого места», о котором испокон веков в этих краях ходили легенды. Очень пугающие легенды. Но ведь тем интереснее!       Они гласили, что никому из решившихся нырнуть с одинокой скалы, нависшей над выходом из бухты, в воду, не удавалось выбраться оттуда живым. Но Луи же так любил Атлантику, а она всегда отвечала взаимностью. Этим последним летом детства нужно преодолеть ребяческие страхи и опровергнуть бредовые слухи. Накануне ему удалось подбить на эту авантюру, от которой следовало бы сгорать от стыда, своих бессменных соратников по всем летним шалостям.       От стыда Луи не сгорал. Но наутро ни Бруно, ни Энтони не пришли в их тайное место в назначенное время.       «Ну и пусть, струсили, значит сам», — Луи зажмурился, будто это могло помочь принять правильное решение, и смело шагнул навстречу очередному приключению.

***

      По мере приближения к намеченному месту песок оставался таким же мягким и ласковым, волны не буйствовали, упитанные чайки пронзительно кричали о чем-то своём. Их не интересовал светловолосый юноша, шагающий вдоль берега в сторону бухты. Они низко кружили, привлечённые запахом крабов, выброшенных волнами на берег.       Всё вокруг дышало привычным спокойствием. Луи подошёл к загадочной скале, забрался на уступ, скидывая одежду. Взгляд устремился в пенящуюся у подножия воду.       — Я иду наперекор легенде, Атлантика, принимай! — он сделал шаг.       Гибкое тело почти без брызг вошло в воду.       Луи почувствовал жгучий холод, сковывающий тело. Попытался сделать движение руками, чтобы вытолкнуть себя из воды, но обжигающая, леденящая стужа обездвижила конечности. Какая-то неведомая сила тянула юношу на глубину, не оставляя и шанса вынырнуть на поверхность. Холод скручивал. Темнота безнадёжно обволакивала. Последней ускользающей мыслью стала: «Я же люблю Атлантику, зачем она так со мной?»       Луи погрузился в темноту.       — Ты что творишь, идиот? Зачем сиганул в эту расщелину с головой? Чем думала эта белобрысая голова?! Или она у тебя только для того, чтобы бархатные береты носить?! Да, Лягушатина? Ты слышишь меня? Понимаешь? — сильные руки трясли ослабевшее тело Луи, а затем приняли в объятия, согревая.       — Ты? — первое, что увидел Луи на вдохе — почти чёрные глаза. Да вовсе они не страшные. В меру тревожные, с густыми прямыми ресницами, слипшимися стрелками. — Понимаю, — ещё не до конца отдышавшись. — А что прижимаешь так, будто боишься, что выскользну и уплыву, как рыбёшка? — он прищурился, привычно хорохорясь, но сознавая, что сейчас выглядел смешно и нелепо, но сдаваться не собирался.       Луи лежал у самой кромки воды. Ногами на песке, туловищем — на коленях Страшилы. В его объятиях. Вот и встретились. Любила же Судьба пошутить!       — Я ничего не боюсь, — последовал легкий подзатыльник. — Хочешь топиться — дерзай. Не удерживаю, — отчитывал спаситель, не разжимая, однако, рук. — Ты же понимаешь, что я здесь волею случая на твоё счастье оказался. Интересно было посмотреть на это место вблизи. Да и загадки тут никакой нет. Только глупцы, как ты, могут прыгать со скалы в водоворот во время прилива. Здесь сильное холодное течение, оно и утаскивает в расщелину между скал. С берега зайти в воду не додумался? — усмешка снисходительная, мягкая, обволакивающая.       Луи почувствовал, как внутри начало зарождаться тепло. Он не испытывал ничего подобного прежде. А потом юный граф сделал то, что и сам от себя не ожидал — подтянулся повыше в обхвативших его руках и положил голову на плечо своему нежданному спасителю.       — Спасибо, Страшила, что спас!       Он не видел, как удивлённо приподнялась бровь нового знакомого, но услышал его смешное недовольное фырканье.       «Думал, ты один горазд придумывать прозвища?! Вот тебе! Тушé!»       Незнакомец источал едва уловимый аромат морской соли, солнца, уходящего лета. Милые сердцу запахи, тепло близкого тела, усталость, накатившая после случившегося — всё это убаюкивало, приглашало погрузиться в сон на таком удобном плече.       — Нельзя нам с тобой общаться, не к добру это. В разных корзинах мы родились, — сильные руки неохотно разжались, выпуская из объятий. Незнакомец встал и, не оборачиваясь, пошёл в сторону своего поместья.       Луи тут же ощутил холодное дуновение со стороны океана. Дрожь пробежала по телу. Он заозирался в поисках своей одежды. Вспомнил, что оставил ее на выступе, и побрёл, поеживаясь, за своими вещами. Настроение испортилось. И чем это его корзина хуже Страшилиной?!       Всю дорогу до дома юноша не переставал думать о новом знакомом и о загадочных обстоятельствах, что не позволяли им общаться.

***

      Этой ночью Луи не мог заснуть, постоянно перебирая в памяти события насыщенного дня. Неве́домые ранее чувства будоражили. Не лежалось. И не сиделось. Тело требовало движений, душа — ответов на вопросы. Поворочавшись на неожиданно ставшем жутко неудобным матрасе еще четверть часа, он махнул рукой на сон и поднялся с кровати. Начал одеваться.       Из дома он выбрался незаметно.       Дневной зной сменила ночная прохлада. Воздух был пропитан солью, скошенной травой, ни с чем не сравнимым запахом рыбы и неизвестностью. Казалось, звёзды родного неба сами прокладывали путь туда, где нужно было оказаться.       — Так и знал, что придёшь, — Луи вздрогнул от низкого, бархатистого голоса, звучащего где-то совсем рядом. Если бы было возможно видеть в темноте, он бы поклялся, что его собеседник улыбался. — Бенджамин. Не Страшила. Это моё имя.       Кажется, прошло несколько долгих минут, пока Луи повернулся, пытаясь рассмотреть уже не незнакомца. Хотя только силуэт немного различался на фоне ночного неба, юный граф сразу понял, что перед ним его спаситель. Его Страшила.       — Благодарю тебя еще раз за то, что спас меня, — Луи мучительно искал тему для беседы, но все мысли выпорхнули из головы от смятения.       Луна показалась из-за облаков, и Бенджамина стало лучше видно: высокий, стройный, темные волосы свободно падали на широкие плечи, точёные скулы чётко прорисованы лунным светом, верхняя губа в форме лука.       «Боже, при чём тут губа?! Луи, опомнись, это мужчина! Мужчина!»       — Я не встречал тебя в наших краях раньше. Только в этом году увидел. С лошадьми. И лошадей таких впервые увидел. Чудесные лошади. Ты прекрасно держишься в седле. И без седла. Я следил за тобой. Не подумай — ничего такого. Просто ты интересный. Необычный, — словесный поток, прорвавший запруду смущения, стал иссякать. Для будущего дипломата эта речь была полным провалом: и лопотал бессвязно, как трёхлетний ребёнок, и выложил всю правду, как на исповеди.       «Стыд-то какой!»       Бессвязный монолог, по-видимому, произвёл на таинственного соседа неизгладимое впечатление. Он замер и, кажется, перестал дышать.       «Зато сразил наповал!»       Наконец Бенджамин отмер, с силой провел по шее рукой, наклоняя голову, вздохнул и подошёл поближе.       — Зачем ты следил за мной? Интересный, говоришь? Как диковинная зверушка? — юноша наклонился к лицу Луи, пытаясь поймать в темноте его взгляд. Его сердитый шёпот был похож на шипение.       — Нет, — юный граф отмер, поняв, что, кажется, обидел Страшилу. — Нет же, ты все не так понял! Ты мне просто понравился!       Сказал — и осекся. Потому что так не должно было быть. Потому что это против правил, божьих и людских.       Но Бенджамина, казалось, признание несносного соседа не оскорбило, не возмутило и не покоробило. Его, очевидно, волновало совсем другое. И он это другое пытался донести до своего визави:       — Мы не сможем в этой жизни быть вместе. Понимаешь?       Луи протестующе взмахнул головой. Серебряные в свете луны волосы хлестнули по щеке.       Бенджамин еле слышно усмехнулся, осторожно провёл по светлой макушке, заправляя за ухо непокорный локон:       — Но ты же упёртый Лягушонок? Или правильнее — мсье де Труатре?       — Даже не представляешь, насколько, — почти в губы Бенджамину прошептал Луи. Теперь, вблизи, несмотря на темноту, он видел лицо своего наваждения детально: широкие брови вразлет, карие глаза, прямой нос, обветренные жесткие губы. — Давай, хотя бы попробуем, — он, буквально, слышал, как под рёбрами громко колотилось сердце в ожидании ответа.       — Я же сказал — нет, — оказалось, что шёпотом можно рычать.       — Ну, я же упёртый Лягушонок! Твои слова, между прочим. Да, Страшила? — на губах Луи играла лукавая улыбка, а лазурь глаз светилась сквозь сумрак ночи, отражая мерцания далёких светил.       Он осторожно, ожидая и нового шипения, и, возможно, даже удара, положил руку на плечо Бенджамина. Положил — и замер, ожидая ответной реакции. Два удара сердца ничего не происходило, потом раздался тяжёлый вздох, и горячая ладонь юноши накрыла руку Луи, еще теснее прижимая к телу. Крепость пала.

***

      Они попробовали. Наперекор. Не упуская своего, пусть и призрачного, шанса. Этот август стал счастливым для двух молодых людей, абсолютно разных, казалось бы, несовместимых, не вписывающихся в саму эпоху существования сильных личностей.       Их по-настоящему взрослые чувства зарождались под звёздным небом на прохладном, пропитанном солью песке. Они казались восхитительными, с горьким привкусом нежданного и запретного счастья.       Луи узнал, что Бенджамин старше его на два года, что он бастард, плод запретной любви английского лорда и матери бретонки. Отец никогда не отказывался от любимой женщины и сына, но в силу обстоятельств не мог официально признать родство. Всю свою недолгую жизнь Бен провёл в Английском королевстве.       Нынешним летом, благодаря увлечению отца, он впервые решил навестить поместье, принадлежащее семье матери. Несколько лет назад Лорд Коньерс отправил в эти земли экземпляры изумительных восточных скакунов, которых разводил в Англии. Это был подарок его возлюбленной, обожавшей прогулки верхом. Приехав сюда, Бен был очарован этой глушью, и решил остаться в Бретани на всё лето.       Тем запретнее и невозможнее становились отношения между юношами. Стала понятна и причина, почему местные жители так недружелюбно воспринимали Бенджамина и его семью. Уже несколько лет, как политические разногласия между их странами накалялись, грозя перерасти в масштабный конфликт интересов сильнейших держав. Вскоре Бен должен был вернуться в Англию.       Нельзя было отдавать свое сердце не просто мужчине, а англичанину, врагу, но ведь оно само выбрало, кому принадлежать! Луи со всей отчетливостью осознал, что её Величество Атлантика теперь стала не единственной его обожаемой тайной. Появилась и другая, вернее — другой. Невозможный, несбыточный, желанный.       Эта ночь стала особенной. Жаркой, жадной, неповторимой.       Луи был залюблен и расслаблен. До дрожи в каждой клеточке тела, смакуя блуждающее удовольствие, он наслаждался жёсткими обветренными губами на своих губах, шее, груди. Эти губы умело спускались вниз по животу. Сулили блаженство, обхватывая возбуждённую плоть. Как же Луи любил длинные пальцы Бенджамина, пробуждающие безудержный пожар внутри, дарящие блаженство и уводящие за грань! Терял рассудок, обхватывая ногами сильную спину, от таранящего его члена и сильных рук, железной хваткой удерживающих его запястья за головой. Бен двигался в нем размеренно, но неумолимо, точно зная, как доставить удовольствие обоим. Когда оргазм выбивал остатки разума, прошивая тело насквозь, им было уже всё равно, где спать, главное, чтобы в тесных объятиях друг друга. Они превращались в единое целое.       Но Луи не был бы истинным де Труатре, если бы не попытался и в эту ночь утвердить свои права.

***

      — Я так хочу тебя любить, позволишь? — подушечки пальцев невесомо скользят по сильному загорелому торсу, прорисовывая каждую линию по вздымающейся груди, рельефному животу, мягко обводя впадинку пупка. Ниже. Ему знакомы будоражащий запах, терпкий вкус, каждый изгиб желанного тела, уже ставшего родным, изученным до мелочей. Такое податливое сейчас, открытое. Для него. В предвкушении жажда обладания лишь разгорается, тугим узлом скручивая низ живота и затрудняя дыхание, — Или наездником хочешь побыть? — уголок губ Луи подрагивает в усмешке.       — Разве умел я тебе когда-то отказывать? — Бен широко и бесстыдно разводит крепкие бедра, приглашающе, не оставляя ни малейших сомнений. Руки англичанина притягивают гибкое тело бережно, но уверенно, увлекая в чувственный поцелуй, стирая с губ любимого самодовольную улыбку.

***      

      Эта ночь — особенная для двоих. Весь окружающий мир перестал существовать, будто размывая грани реальности. Ночь, когда двое любили друг друга страстно, чутко, без остатка.       Обнаженные, уставшие, они раскинулись, подставляя ночному ветерку разгорячённые тела. Когда их сердца перестали бить в набат, они провалились в дрёму, переплетаясь телами и не замечая ничего вокруг — ни ярких звёзд, какие бывают в этих местах лишь в середине августа, ни стрекотания неугомонных цикад, ни тревожного шума Атлантики, предупреждающей о чем-то важном.       Уже не штиль. Почти шторм.       Эта ночь стала незабываемой, скоротечной… последней.       — Лето заканчивается. Завтра я отправляюсь в столицу, — с грустинкой начал Луи, расслабленно потягиваясь в таких надежных объятиях и привычно наматывая на указательный палец тёмный локон, — Мы же в следующем году встретимся? Давай принесем клятву, — лазурные глазищи пытливо вглядывались в темные омуты. — Обещаю, мы всегда будем вместе, а если умрем, то в один день, да, Страшила?       — Ребячество это, Лягушатина, — Бенджамин ласково взъерошил легкие, как перышко, волосы улёгшегося на его плечо юноши. Он всегда был более прагматичен, но разве можно отказать тому, кто проник в сердце и пленил душу, — Я могу обещать лишь то, что умру за тебя, если понадобится.       Тогда, в далеком августе 1508 года они не подозревали, насколько эти слова по-детски наивной клятвы окажутся пророческими.       В январе 1509 года Людовик XII объявил войну Венеции, что положило начало противостоянию с Камбрейской Лигой, в которую вынужденно были втянуты почти все значимые державы Западной Европы, включая Англию, Францию и Бретань. Это событие разделило два любящих сердца по разным берегам. 10 августа 1512, Бретань       Атлантика холодна и безжалостна. Она никогда не терпела ошибок и просчетов. Атлантика всегда жила собственной жизнью, позволяя лишь мимолетные касания, не допуская панибратства и сближения. Казалось бы, вот ухватил ее за теряющийся призрачный хвост отлива, но она ускользала, словно песок сквозь пальцы, чтобы вновь возродиться ожившими криками чаек, набегающими волнами и отдаленным гулом уставшего от времени маяка.       Она никогда не разменивалась на штиль.       Сегодня первый долгожданный выход Луи. Событие, распирающее грудь гордостью и пьянящим ощущением власти над могучей своенравной стихией. «Мари-ля-Кордильер» — ожившая мечта, сбывшийся сказочный сон. Вожделенная красавица, покорившая молодого моряка с первого взгляда. Более тысячи людей на борту, оберегаемых двумя сотнями пушек.       Луи так долго и тернисто шел к своей цели, доказывая, что он лучший, чтобы оказаться именно здесь младшим помощником бретонского флотоводца Эрве де Портцмогера, известного как легендарный Примогет. Немаловажную роль, конечно же, сыграл и авторитет титулованного родителя, рекомендовавшего своего отпрыска, зная страсть последнего к мореходству и делая его протеже одной из самых значимых фамилий при дворе.       Безусловно, достопочтенный граф де Труатре знал, насколько неоднозначная личность — этот Примогет (одна история с шотландским торговым судном чего стόила!). Но считался с тем, что командование одним из крупнейших военных кораблей, построенному по приказу самой Анны Бретонской, абы кому не доверят. Значит, младшему отпрыску при удачном стечении обстоятельств и усердию на службе была гарантирована блестящая карьера морского офицера.       Атлантика смеялась, иронично подкидывая Луи фрагменты последнего безмятежного лета юношества.       Ровно четыре года минуло с тех пор.       Четыре года было у Луи, чтобы разобраться в себе. В том, что он все так же был влюблён в Атлантику и не меньше, чем прежде, восхищён её совершенством. В том, что, как бы это банально ни звучало, он оказался однолюбом. И в отношении стихии, сразившей его воображение в раннем детстве, и в отношении человека, укравшего его сердце немного позднее. За эти годы при дворе ему сватали достаточное количество достойных дам. Да и аристократы одного с ним пола тоже нередко оказывали ему знаки внимания в надежде добиться благосклонности. И те, и другие быстро понимали бесплодность своих попыток под льдистым и неприступным взглядом. Луи по-прежнему интересовала лишь Атлантика и тот, далекий, пусть до конца не узнанный и не понятый, но все равно единственный. Его Страшила. Его Бен. Тот, чьи объятья снились все эти годы, будоражили, отбрасывая все остальное — чуждое, ненужное.       — Родной, любимый, пожалуйста… — утро всегда неумолимо расставляло все по своим местам, возвращая Луи в реальность. Беспощадно, приземлённо.       Сегодня его дебют. И он не намерен упускать свой звёздный час.       Снова, как и четыре года назад, только закончилось празднование Лугнасада. Всё те же рыбацкие деревушки мелькали на берегу. Тот же уставший от жизни маяк возвышался безмолвным стражем. Не хватало лишь присутствия Бенджамина и того неповторимого ощущения беззаботного юношества, когда вся жизнь впереди, и ещё может случиться чудо. Наперекор. Вопреки.       «Мари-ля-Кордильер» по-королевски непогрешима и непотопляема. Она — величественное совершенство эпохи, крупнейший военный корабль своего времени. В своем плавании она не одинока. Рядом ещё одна красавица и гордость франко-бретонского флота — «Маленькая Луиза». За ними — остальные корабли. Все на якоре. Это просто манёвры. Три сотни гостей, включая женщин, допущены на борт флагмана, чтобы воочию лицезреть всю мощь флотилии.       Луи полной грудью вдыхал солёный воздух, наслаждаясь неповторимым ароматом любимой Атлантики. Скалистый мыс Сен-Матье с его утопающими в тумане руинами аббатства всегда казался Луи одним из самых загадочных мест Бретани. Он с улыбкой вспомнил легенду о «гиблом месте», чуть не стоившую ему жизни. Именно эта детская страшилка соединила де Труатре-младшего с его первой и единственной любовью. В том, что единственной, у Луи давно уже не осталось сомнений.       Лёгкий бриз шаловливо играл волосами, ласково перебирая платиновые пряди и этим убаюкивая. Погружённый в свои мысли, Луи не сразу осознал происходящее. Суетящиеся матросы, напряжённые лица высшего состава. Приказ Эрве, произнесенный на пределе громкости:       — Резать якорные канаты, расправить паруса!       Но от этой команды ничего не ёкнуло внутри: что может случиться с самым большим флагманом, каракке водоизмещением в тысячу тонн, да ещё под командованием самого Примогета?! Атлантика всегда так любила Луи, она не предаст и в этот раз.       Увидев приближающиеся корабли англичан, Луи понял, что обожаемая стихия решила проверить его на прочность. Ибо стремительно приближались им навстречу гигантский военный корабль «Регент» и новый флагман противников — «Мари Роуз», возглавляемый не менее легендарным, чем Примогет, лордом-адмиралом Эдвардом Ховардом. И вместе, и по отдельности эти каракки наводили неподдельный ужас, как призраки сбывшихся наяву кошмарных сновидений. Флагманы англичан сопровождали ещё навскидку двадцать кораблей.       Луи был готов ко многому, но он даже не допускал мысли о том, что его первые учебные манёвры превратятся в настоящий бой. Без правил, привилегий, канонов и принципов. На борту его «Мари», как он нежно про себя называл «Мари-ля-Кордильер», около трехсот гостей. Женщины, дети, слуги, случайно оказавшиеся гражданские. Близ борта — «Маленькая Луиза», надежно прикрывающая бок.       Первым залпом «Мари Роуз» снесло именно её. Луи облегчённо выдохнул, замечая, что она не затонула, лавируя к берегам Бреста.       «Остальные должны успеть отступить, — пронеслось в голове, — Ещё немного времени, Атлантика, пожалуйста. Помоги».       «Мари-ля-Кордильер» не осталась внакладе, снося залпами мачты «Суверена» и «Мэри Джеймс» из флотилии англичан, оставляя их дрейфующими и неуправляемыми. Этого мало. Слишком мало при нынешнем раскладе. Англичане оказались более подготовлены, лучше вооружены, заранее спланировали все ходы. Но у французов был Примогет! Что он предпримет, не предполагал никто из команды.       Луи смотрел, будто откуда-то извне, словно это происходило вовсе не с ним.       Когда небо стали затягивать свинцовые тучи, а горизонт заалел в лучах заходящего солнца, побережье окутали серебристые сумерки, скрывая от глаз. Багрово-чёрные тучи своим пугающим видом не уступали громовым раскатам. Волны кудрявились. Яркие вспышки то тут, то там озаряли искажённые страхом лица.       Боевые соратники уходили под их прикрытием в бухту, а англичане окружали «Мари», отсекая от последней возможной поддержки. В пороховом погребе вспыхнул пожар, распространяясь по всему судну.       — Абордажные крюки! Мы её не сдадим! — Эрве отдал последнюю команду.       Дышать стало невыносимо.       «Регент» с «Мари-ля-Кордильер» оказались намертво сцепленными.       Задумывался ли прежде баловень судьбы и везунчик Луи, как выглядит ад? Вряд ли. Ад настиг его сейчас. Глядя слезящимися от дыма глазами на трупы, кровь, языки пламени, хлопья пепла, слыша вопли и стоны, он понял — это последнее. Последнее, что ему отведено в столь короткой жизни.       Вот молодой матрос заслонил собой от обломившейся реи кричащую женщину, и их обоих ударом швырнуло за борт. Снова грянул раскат грома. Или это раскаты орудий? В этой какофонии трудно было что-либо различить.       Глаза предательски щипало от слёз. Палуба кренилась, уходила из-под ног. Накатила паника.       Страшно.       Страшно, что он больше никогда не скажет родителям, как он их любит, не обнимет отца и матушку, не поблагодарит Людивин и Патрика за счастливое детство. Но страшнее всего — он больше никогда не увидит своего Страшилу, далекого, любимого, единственного…       — Смотри на меня, Лягушатина, дыши, — крепкие руки обняли за талию и потянули за собой. Чувство дежавю было слишком нереальным, чтобы оказаться правдой, — Здесь недалеко остались спасительные шлюпки, только глаза не закрывай. Дыши, мой хороший.       — Бен? Ты с «Регента»? — хотя уточнения и не требовались. Луи кулаком протер глаза, чтобы лучше разглядеть родное лицо.       — Да. Я давно тебя заметил. Но только сейчас появилась возможность перебраться на ваш борт. Ты цел? — Бенджамин держал крепко, — Ну вот и свиделись. Хоть и врагами.       — Страшила, я только после понял, что так тебя люблю, и никого… никогда… веришь? Пообещай…       — Верю. Я тоже. Обещаю, если выдастся шанс, сделаю тебя самым счастливым на свете. А сейчас давай попробуем добраться, уже совсем близко. Совсем чуть-чуть, Лягушонок…       В этот раз Атлантика им шанса не дала. Не добрались.       Ни вопреки. Ни наперекор.       Она и не обещала спасения, как никогда не дарила штиля.       Первой полыхнула «Мари-ля-Кордильер» и пошла на дно, утягивая за собой «Регент».       Два самых тяжеловесных корабля своего времени, медленно исчезали под водой, унося с собой многочисленные жизни моряков и случайно оказавшихся в этом сражении людей.       Ещё долгое время историки будут спорить — был ли пожар на «Мари-ля-Кордильер» стихийной случайностью или спланированным действием Примогета, чтобы не оказаться в плену англичан.

Здесь не бывает штиля, крики чаек

Устало вторят маяку.

И звёзды яркие в бездонном небе

Собой расчерчивают мглу.

Здесь запахи лаванды, рыбы, соли

Пропитывают всё вокруг.

Родные и знакомые до боли,

Растают безвозвратно вдруг.

Здесь счастливы с тобой когда-то были,

Скрывала ночи нас вуаль.

Пусть прожитые годы волны смыли,

Но вечно помнит литораль.

***

Август, Бретань, наши дни       Льюис Мартинес, несмотря на юный возраст — один из самых востребованных мастеров пикториализма современности. Звезда биеннале и многочисленных международных конкурсов, умеющий вдохнуть в свои фотографии жизнь исторических эпох. Платиновый блондин с голубыми глазами. Умный, решительный, настойчивый. Бесконечно одинокий в окружении любящих родителей и многочисленных друзей, приятелей, знакомых.       Сегодня он расслабленно любуется волнами Атлантики в окрестностях Бреста. Жизнь на берегу океана — и есть сам океан. Волны накатывают и отступают. Дни сменяют ночи. Приливы — отливы. Бури — временное затишье.       Вот только штиль здесь никогда не случается.       Рядом несменные Nikon и мольберт с так и не дописанной за долгое время картиной. В голове мелькают фрагменты неуловимых воспоминаний, ускользающих снов. Они проносятся так быстро, что сознание не успевает зацепить их суть, понимая при этом, что в этих смазанных фрагментах — главное, без чего картина не будет иметь смысла. Словно не хватает потерянного кусочка мозаики, чтобы сделать холст полностью завершённым.       Каждый август в дни Лугнасада его тянет сюда в ожидании чего-то чудесного. Родители и друзья смирились с этим маленьким капризом. Хочет их гений получить очередную порцию вдохновенья — так тому и быть.       Льюис прикрывает глаза, подставляя лицо ласкающему бризу и позволяя тому вволю наиграться длинными белокурыми локонами, причудливо свивающимися в хаотичном художественном беспорядке. Здесь его душа, его сердце. Из года в год в течение уже нескольких лет он возвращается в это место. Это невозможно объяснить даже самым близким людям, равно, как невозможно объяснить и себе. Он обожает Атлантику. Она — отвечает взаимностью.       Наверное.       Поступь плавная, легкая, решительная. Он не столько слышит шаги, сколько чувствует их за спиной, будто в своих, периодически приходящих снах.       — А вот здесь, близ «гиблого места», должен быть валун, — длинные аристократические пальцы указывают в угол мольберта.       Низкий бархатистый голос.       Льюис медленно поворачивает голову. Почему-то он не удивлен. Высокий, стройный, темные волосы свободно падают на широкие плечи, точёные скулы чётко прорисованы солнечным светом, верхняя губа в форме лука. Почти чёрные глаза.       «Здесь не хватало тебя».