Хочется...

— Почему на «рабочем столе» теперь не всё? — курсор нервно бегает по экрану. — Куда делась вкладка, в которой отчёт снимаем? — Я не знаю… — тянет сладкий голос на том конце провода. — Оно само так стало. — И за вчерашний вечер тоже ничего не отмечено? — Ага, всё сбилось, а я не нашла, где делать… — Ладно, — отзывается Чонин сквозь зубы. — Сейчас разберусь. Чонину порой очень хотелось бы жить в мире, в коем обитает его сменщица — где вкладки в программе закрываются сами, дверь забывает запереться сама и будильник сам решает не звонить. Но у такого мировоззрения есть последствия, Чонин о них знает, поэтому всё же не решается — проблем и так достаточно. Уже ставшие привычными за три с лишним года студенческие будни закончились довольно внезапно. Университет закрыли в мае этого года. Не весь — больше половины специальностей, среди которых, естественно, оказалась та, что когда-то выбрал Чонин. Об этом шла молва ещё с сентября, но тогда никто особо не верил. Студентов с закрытых специальностей перевели в другие ВУЗы на дистанционном формате — так прошли последние учебные май и июнь. Диплом тоже пришлось получать в чужом актовом зале с кучей незнакомцев. Зато уже тогда, в мае, появилась возможность полноценно выйти на работу. Чонин почти сразу нашёл себе место в студии современного искусства. Это самое современное искусство он уже в своей жизни наблюдал (даже вертел кое на чём), когда однажды одногруппники затащили на выставку. Незабываемое ощущение, когда смотришь на картину, где нарисованы два треугольника — синий и красный — и думаешь: «Может, я чего-то не понимаю, и всё гораздо глубже?» — а потом опускаешь взгляд на табличку с подписью в углу, на которой значится «Два треугольника. Синий и красный» — и всё становится понятно. И с картиной, и с автором. Но на нынешнем месте работы, благо, другая ситуация. Во-первых, у Ким Ёнсан — хозяйки студии — явно есть вкус. Во-вторых — мозг и чуточку здравого смысла. Так что на работы на выставке, действительно, можно смотреть. Кроме того, здесь же местная художественная элита время от времени проводит мастер классы, а так же Ёнсан устроила в одном из помещений сенсорную комнату — место отдыха с диванами, огромными пуфами и кучей светодиодных лампочек всех сортов. Студия располагается в большом ТЦ в оживлённом районе города, так что с проходимостью проблем нет. Закрыв смену (сняв отчёт за себя «и за того парня», ну то есть девушку, ну то есть коллегу, у которой вчера сбилась программа), Чонин спускается с третьего этажа в цокольный — надо зайти перед возвращением домой в продуктовый. У Чонина в холодильнике никогда нет запасов больше, чем на два дня. На дольше всё равно не хватит, сколько бы туда не положили. В мае вместе с выходом на работу состоялся и переезд. Не вот чтобы Чонина кто-то гнал из дома или наоборот ему самому хотелось сбежать, но всё же начать поскорее жить самостоятельно желание было. Хотя, казалось бы, куда торопиться, когда и так был самым младшим в группе из-за того, что пропустил четвёртый класс в школе — решил, что там ловить уже нечего, и мама-учитель кое-что уладила, чтоб сын закончил начальную школу за лето самостоятельно. Квартира собственная относительно — во второй комнате живёт сосед, с Чонином их объединяют разве что кухня и ванная. Может, так и лучше, когда никто не лезет с нежелательными разговорами.

***

Следующий день — тоже рабочий — мало отличается от предыдущего. Пока длится одна выставка и нет мастер-классов, дни в принципе проходят одинаково. Разве что сегодня от клиентов с самого утра внутри всё успевает скукожиться. — Давай потом сразу в кафе, — с лучезарной улыбкой просит девушка в белом платье, пока Чонин выписывает им с парнем билеты. — Хочу чизбургер и латте. — Какие чизбургеры? — тут же смеётся парень. — Укроп с петрушкой — твой салат на лето. Девушка недовольно — по-детски так — дует губы, но оба хихикают. Пара скрывается из виду, пройдя в арку, отделанную по краю фиолетовым, а Чонин пытается стискивать зубы не так сильно — не раскрошились бы. — Очень смешно, — говорит он стене сбоку от себя, по которой хотелось бы ударить, на самом деле, а не излить ей душу, и с трудом выдыхает. Впрочем Чонин довольно быстро остывает — минут через пятнадцать в студию забегает Феликс. Они с Чонином выпускники (всё ещё не особо верится — настолько было сумбурно) одной группы. Феликс живёт в том же районе, где работает Чонин, и в ТЦ появляется регулярно — ходит в танцевальную студию, что этажом выше. Вроде как, делает успехи, судя по роликам в соцсетях. Он не раз звал Чонина с собой, но тот мотал головой. Во-первых, не вот чтобы у него были выдающиеся способности к танцам, хотя можно ведь научиться, зачем, собственно, туда и пойдёт. Во-вторых, выглядит он пока ещё — как сам считает — не очень. Если уж двигать телом, то красивым, чтоб все выпали сразу, а не шептались поначалу за спиной, на кой он такой вообще сюда заявился. Хотя преподаватели в той танцевальной студии крутые. Чонин регулярно видит сквозь стеклянную стену, как те поднимаются на эскалаторе. Больше всего запомнились двое — Хёнджин и Йеджи. Оба Хваны. Оба с лисьими глазами и необыкновенной грациозностью. Чонин даже поначалу думал, что они родные брат и сестра, а позже выяснилось, что те встречаются. — У Хэвон день рождения. В субботу вечером празднует, просила тебя тоже пригласить. Пойдёшь? — Феликс светится, воздух вокруг тепло искрится. — Ну, у меня выходной будет… — бормочет Чонин, не подразумевая ни да, ни нет. — Так отлично! У неё в новой квартире на *ской. Собираются поздно, часам к восьми. Хэвон ещё уточнит в пятницу. Чонин кивает. Феликс убегает к эскалатору. «День рождения, значит…» На такой вечеринке надо будет есть… Насколько решаема эта проблема в условиях компании? Вряд ли Чонин сможет слишком стойко держаться при трёх пиццах на столе. Как долго ему будут припоминать, если не сможет? Или никто не обратит внимания? Или ему всё ещё можно, там ведь будут, скорее всего, только давно знакомые? Чонина никогда не заподозрят в проблемах на такую тему. Проблемы на такую тему, как нам лет пятнадцать назад начали вещать из телевизора — есть у страшно худых девочек, которые не кушают. Чонин кушает, значит, он в порядке. Люди такие тупые, господи… А вот Феликса заподозрят. Уже начинают. Спустя полтора часа Чонин видит, как тот возвращается с тренировки — счастливый, уставший и будто чем-то расстроенный одновременно. А ещё с заметными угловатыми костями на плечах, локтях и запястьях. Возможно, Чонин всё же попробует присоединиться к нему в танцевальную команду. Но только когда ещё хоть немного похудеет. Когда Чонин похудеет, он вообще начнёт жить по-другому. По-настоящему, а не как сейчас в демо-версии. На первом курсе Чонин без зазрения совести в два укуса ликвидировал кусок пиццы. Тот, к слову, никак на нём не сказывался. Чонин худой от природы, с бешеным метаболизмом. Но в его группе такими были не все. Среди взрослеющих девчонок слышалось всё больше разговоров про новые диеты, слишком округлые ляжки и категорически недопустимые продукты. Чонин довольно долго от них отмахивался, пока сам однажды не покривился от крошащегося песочного печенья в своей руке. Почему-то тогда захотелось за него извиниться. Да и немного похудеть, действительно, не помешало бы. Всегда можно быть ещё чуточку меньше.

***

В субботу к часу дня в голове каша, в желудке всё, что нашлось в холодильнике, в салфетке остатки чего-то, что никак уже не получалось дожевать — слишком приторно и челюсть устала. Чонин планировал до вечера (где точно не сможет не есть — он уже понял) продержаться на одном яблоке. Но через полчаса показалось мало. Потом захотелось чего-то ещё. И ещё. Итог привычный — в туалете с двумя пальцами во рту. Теперь точно доживать до вечера на яблоке. Ничего другого и не осталось. Чонин не выбирался ни на какие посиделки с апреля, кажется. Когда ещё был на диете и держался вполне славно. А в мае за подготовкой диплома случилось то, что случилось. Примерно так же, как сегодня утром, только несколько масштабнее. Тогда Чонин первый раз попробовал засунуть пальцы в горло. Странно, что тогда он пролежал остаток дня в невменозе, а сейчас уже заработал два весьма стойких незаменимых в его состоянии навыка — прочищать желудок бесшумно и делать вид, что ничего особенного не произошло, едва закрыв за собой дверь туалета.

***

А вот у Феликса, похоже, получилось дотянуть до мероприятия на одном фрукте, раз сейчас вполне спокойно берёт второй кусок пиццы, под шумок промокнув тот салфеткой от лишнего масла. Интересно, как много он после этого вычеркнет из рациона на завтра? На вечеринке большинство гостей — девчонки. В группе было так же, посему такой расклад более чем привычен, так что Хэвон вполне спокойно пригласила всех прямо в свою квартиру. Парни в группе (уже бывшей) надёжные. Тем более, насколько имениннице известно, слишком слабые, чтобы много выпить — скорее уснут, чем натворят дел. Несмотря на поздний час, посиделки проходят весьма лампово. «Всё-таки слишком много.» Чонин в какой-то момент перестаёт слышать разговоры — все чувства разом переключаются в область полного желудка и сжимаются в одно большое отвращение и к себе, и к недоеденному куску, и к перепачканным пальцам, и к пропитанным маслом картонным полупустым коробкам. Спорить с собой бесполезно. Никто же не будет против, если он ненадолго отлучится? Когда Чонин возвращается, беседы ни о чём продолжаются, только у пары гостей успевает чересчур развязаться язык. Хорошенько распробовав пиццу с томатами ещё и на выходе, Чонин точно уверен, что больше не хочет. Теперь, пожалуйста, кофе без ничего — единственное, что спасает от тошноты. И, наверняка, доводит желудок до истерики. Когда-нибудь тот придёт в негодность и его придётся выбросить на помойку. Есть по-человечески тогда станет нельзя, но Чонин, наверное, всё равно накидается в склизкую пустоту внутри. Насколько же жалкая это будет смерть, господи боже. На стол смотреть не хочется, поэтому Чонин принимается без интереса разглядывать гостей. Феликс странно смотрит ему куда-то на колени. Наконец до Чонина доходит, на коленях у него лежит правая рука со свежими следами зубов на костяшках. Чонин поспешно прячет руку за спину и улыбается кому-то, хотя прослушал, что тот сказал. Лицо у Феликса не меняется. Он догадался? Ликс точно догадался, ведь сам в этом варится. Варится… Варится. Опять про еду. Впрочем, варить — не так отвратительно, как жарить, к примеру, фу. Варить можно куриную грудку без кожи и соли. К отварной грудке никто не придерётся. Часть гостей куда-то исчезает — на лестничную клетку, домой, в кухню, в тот же туалет (всё-таки Чонин успел вовремя). Феликс тоже поднимается с места и зовёт Чонина с собой. Чонин и Феликс остаются на балконе крохотной однушки. Над головами полночное небо — очень тёмное и очень звёздное. Феликс, усевшись на стоящей на балконе скамейке, долго молчит. Смотрит на звёзды. — Знаешь, что такое безответная любовь? — вдруг спрашивает он вслух, не оборачиваясь. Чонин вздрагивает. Что, простите? Хотя… Он последний раз любил в средней школе, и как раз безответно — втрескался в парня на три класса старше, если брать в расчёт его собственный «скачок». Тот был лучшим во всей школе, да, может, даже на Земле (просто другие люди слепые), а Чонин был мелким нескладным ещё даже едва подростком с тупой улыбкой. Это было так по-идиотски, если честно. В общем, про безответную любовь Чонин знает и очень неплохо, поэтому кивает. Феликс смотрит в небо и много-много говорит. Размеренно убаюкивающе, глубоким ровным голосом, как у дикторов с американского телевидения. Чонин слушает плохо — внимание барахлит то ли из-за позднего часа, то ли из-за вывернутого в очередной раз нутра, но всё же что-то слушает. Он бы тоже предпочёл сейчас страдать от любви, а не от своей противной зависимости. Любовь к еде отвратительна. Любовь к такому себе, наверное, была бы ещё хуже. — Прикиньте, Теён блеванул, — радостно сообщает одна из девчонок, когда двое возвращаются с балкона, а она сама из прихожей. — Прям на лестничной клетке. «А ведь для кого-то блевануть — событие…» — проносится у Чонина в голове.

***

«Быть худым ведь, наверное, не главное в жизни, — мысль началась, когда закончилась третья конфетка. — Вот Свон (та, что из парфюмерного отдела рядом, у которой на бейдже «Суджин», но ей больше нравится по прозвищу) живёт же со своим весом, — Чонин смотрит, как та ходит по этажу, пока не открыта смена. — Красивая она. А те, кто травят её за фигуру, просто бестолковые. Помешанные на худобе.» Чонин отрицает, что он тоже помешанный. Конфетки он сейчас себе всё-таки простит — завтракал пустым кофе, а ещё вчера был дико насыщенный день на работе: готовились к открытию новой выставки. Расставили с художниками кучу всякого барахла, перекрасили стены в одном из помещений, выгребли гору пыли. Он точно вчера потратил немало сил и точно заслужил — пока совсем немного — есть без зазрения совести. Заставит себя верить, что заслужил. Чонин устал, катастрофически устал заслуживать и ещё больше устал сам себе твердить, что должно быть только так. Но по-другому, видимо, не будет. Не у него. Хотя Феликс же, не смотря на такую требовательность к себе, может считать, что заслуживает Хёнджина. Или он вообще никак не считает — просто любит? Это самое «просто» всегда было для Чонина самым сложным.

***

— Ты не голодный? — склоняет голову Ёнсан. — Может, всё-таки на обед пойдёшь? Четвёртый час, как никак. Ёнсан потрясающая. Старше Чонина на десять лет, с точёной фигурой и лицом школьницы. Немного не от мира сего, что называется. Но кто в наше время нормальный? Так даже интересней. Чонин голодный всегда, поэтому всегда отвечает, что нет. И сейчас на вопрос начальницы трясёт головой. — Но я тебя всё-таки отправлю. Приходится идти в кафе на четвертый этаж. Это раз второй или третий за всё время работы, чтоб Чонин пошёл туда, а не закрылся на обед в подсобке. Он обычно слишком голодный, чтобы есть на людях. Потому же почти никогда не ужинает со своим соседом на кухне. Но сейчас остаётся только сидеть в кафе, потому что сегодняшний Чонинов обед закончился вместе со вчерашним ужином. Закончился в туалете. Свон тоже здесь: крутит на палец прядь сиреневых волос и делает селфи со стаканом кофе. Густая пенка, по-любому какие-то сиропы — сливочно-сладкая смерть. Раз фотографирует, значит, такое у неё не каждый день, но… Но хватает же духу фотографироваться! Ведь обязательно придерутся — с таким весом и такой кофе! Чонин бы побоялся. И за Свон тоже боится. В своей тарелке ковыряет вилкой салат. При таком количестве людей вокруг ничего больше не закажешь. Вечером снова в магазин — в холодильнике снова ничего. Как Чонин мог бы объяснить нормальному человеку, что он обычно берёт «два комплекта» еды? Один изначально запланирован «на выход», а другой, чтоб на самом деле съесть — голод выносить невозможно. Первый — как правило, страшно вкусный и переваливающий в калориях за пятьсот, приносится домой он, как правило, в непрозрачном пакете и хранится в укромном месте (чаще не хранится вовсе — нет сил терпеть), а во втором то, что есть хорошо, правильно, полезно и главное — можно отправить в рот у кого-то на виду. Иногда, правда, случаются и внеплановые ситуации, вот как вчера, когда в ход (в желудок) идёт всё, что не приколочено. Такое, конечно, хуже. После такого, конечно, уровень отчаяния переливается через край унитаза. Сложно. Как это, чёрт его дери, сложно.

***

Вечером первого августа всё снова идёт не по плану. На следующий день снова приходится обедать в кафе. — Может, сходишь со мной, — предлагает Чонин зашедшему к нему Феликсу. — У тебя, вроде, есть ещё время до тренировки. Сидеть вдвоём, возможно, было бы проще. — Нет, я на диете, — Феликс трясёт обесцвеченными волосами. — Диета, Ликс, — это когда считаешь калории или исключаешь что-то конкретное. А ты, кажется, сейчас не ешь вообще ничего. — Так надо пока что. Я справляюсь. Чонин сумел сесть на диету по-настоящему только к началу последнего курса. Феликс примерно в то же время, но держится до сих пор. А Чонин, видимо, ничтожество, раз скатился в то, чем занимается сейчас. Любовь к еде отвратительна. Любовь к такому себе, наверное, была бы ещё хуже. Когда Чонин возвращается с обеда, до него долетают разговоры о том, что что-то случилось в танцевальной студии и тренировку пришлось закончить. Кажется, они говорят про Феликса! В студию попасть не получается, но получается спросить выходящих оттуда. Да, так и есть — про Феликса. Потерял сознание на тренировке. — Сейчас, вроде, уже всё хорошо… Нас всех разогнали. Вас вряд ли пустят. Чонин возвращается на рабочее место, попутно отправив Феликсу с десяток сообщений, и нервно ждёт. Тот не отвечает, но через пять минут в сопровождении Хёнджина приходит сам. Действительно сам, вполне живой, только страшно бледный — от лица остались одни веснушки. — Привет. Ликс сказал, что у вас тут можно где-то присесть, — говорит Чонину Хёнджин; это первый раз, когда они разговаривают. — Не проводишь? В раздевалке душно, а зал займут сейчас. Чонин в ответ только кивает и жестом зовёт за собой. В студии современного искусства сейчас нет посетителей, и Чонин провожает пришедших в сенсорную комнату с диванами и огоньками. Интересно, самих Феликса и Хёнджина можно тоже считать образцами современного искусства? Вполне возможно, да. Из-за перегородки едва долетают обрывки фраз, но кое-что удаётся расслышать целиком. — Ты должен понимать, насколько это опасно. Это вообще ненормально, чёрт возьми, — Хёнджин, наверное, пытается отчитать, но голос у него слишком мягкий, поэтому выходит скорее беспокойно, чем назидательно. — Ты изводишь себя — не делаешь лучше. Чонин слушает и ловит себя на отвратительной мысли: он з а в и д у е т. Он хотел бы, чтобы такое говорили ему. Сам не понимает, почему вместо того, чтобы беспокоиться за друга (это тоже есть, но где-то на втором плане), тонет в подобном чувстве. Но снова чувствует себя максимально неполноценным и недостойным. Чонину хочется, чтобы кто-то переживал по поводу того, как он скинул за последнее время, а не о том, что впихнул в себя слишком много печенья (об этом ведь думали вечно худеющие девчонки на первом курсе? Ведь да?). Так уж устроено общество. Тебя ценят, только если ты страдаешь. «Смотрите, как он себя изводит! Как старается! Сколько делает, превозмогая себя!» Если ты не страдаешь, не ломаешься — ты не делаешь ничего. Ты ни хрена не достигнешь. И, естественно, не заслуживаешь уважения, признания, даже внимания. Чонин не заслуживает. Он так считает. Но он обязательно доведёт (или изведёт?) себя до нужной степени. — Ты как? — Чонин присаживается рядом с другом на диван. Хёнджин, пробормотав что-то в благодарность, убежал на другой этаж. На дверях пока табличка «перерыв». — В порядке, — отзывается Феликс, глядя в одну точку перед собой. — Ты понимаешь, почему… — Отцепись с этим хоть ты! — Феликс рычит и скалится. — У тебя дела не слаще. — Да, но… — Что? — оборачивается Феликс с выразительным взглядом. — Лучше так, чем то, что делаешь ты, — он всё-таки тогда догадался. — Я до такого не опущусь. Чонин тоже был уверен, что никогда в такое не скатится. Оба шумно вздыхают. По очереди. — А хорошие новости есть? — спрашивает зачем-то Чонин, хотя с чего бы им взяться, но ответ получает неожиданный. — Есть, — внезапно отзывается Феликс. — Хёнджин и Йеджи расстались. — Когда? — Оказывается, в прошлом месяце. Я думал, они просто решили не светиться вместе, чтоб меньше разговоров было от учеников, — Феликс трёт щёки, те не краснеют. — Случилось что-то? — Да нет, говорят, что просто остыли. Кажется, кому-то повезло.

***

В следующие выходные команда Хёнджина с Феликсом в составе укатывает в соседний город на фестиваль. Феликс очень зовёт Чонина с собой зрителем, но что тому там делать? Среди красивых и талантливых. Чонин обещает посмотреть всё в соцсетях — едут несколько общих знакомых, собираются наснимать по максимуму. Чонину, конечно, очень хочется поехать. Ещё больше хотелось бы быть там не просто глазеющим из зала. Ещё хочется лишний выходной после мастер-класса, на котором пришлось побегать и понервничать. Хочется понять, что вообще будет дальше. С профессией, похоже не сложилось — это стало ясно давно. Филологический факультет — не самое подходящее место для Чонина. При всей любви к детям преподавать в школу он не пойдёт — как выяснилось, совершенно не вписывается в образовательные реалии. Писателем тоже не станет. Вот Юна и Джиу — писатели. Строчат на своих страницах, как любят буквы, и правда круто собирают из них тексты, в этих же текстах прячутся, когда нужно, от реальности. Чонин за собой такой любви не наблюдал, писал что-то по надобности, не более. Можно, конечно, поступить на следующий год в магистратуру и преподавать в ВУЗе, но пока желания снова возвращаться к учёбе определённо нет. Да и что это будет за преподаватель, который между лекциями закидывается шоколадом, а после убегает проблеваться? Может, в уходе из профессии и нет ничего криминального… Чонин же не один такой в группе. Взять хоть Феликса — тот тоже решил всё иначе. Похоже, всерьёз собирается осесть в танцах этих своих, параллельно пока подрабатывает в кофейне. Странно, конечно. С одной стороны, как он вообще со своими ограничениями умудряется работать в таком месте, где количество десертов на квадратный метр явно превышает допустимую норму (а он ведь любит сладкое)? С другой — всё вполне очевидно. Чонин от своих так себе будней сбегает к еде, а у Феликса получается, что еда — это часть его так себе будней, поэтому от неё тоже хочется убегать. Да, хочется найти своё место в этом мире. И нужным быть хочется. И красивым. В последнее время так много всего хочется, что мозг из всего мелькающего в пёстром круговороте останавливается только на «хочется есть». Это реализовать, видимо, проще всего.

***

Видео с фестиваля сыплются одно за другим. Выступающие такие крутые и красивые, что Чонин плачет. Сам не знает, от восхищения или от зависти. В любом случае, он не может остановиться. В любом случае, он сейчас отвратителен. Команда Хёнджина берёт второе место. Все сияют от счастья. Хер с ним, что не первое. Феликс говорил, что коллектив у Хёнждина будто проклятый — никогда не уезжают без призового места, но ни разу не были первыми. Когда-нибудь станут — они же так стараются, в конце концов.

***

— Я планирую отсыпаться завтра до обеда. Ты, наверное, тоже… — Хёнджин останавливается рядом с Феликсом за последним рядом шкафов в развалке, у него заплетается язык. Что он вообще несёт, и как бы лучше сформулировать? — Ну, да, — кивает Феликс, стоя в одной кроссовке. — Встану не раньше полудня. Скорее даже не от усталости, а оттого, что не уснёт сегодня ещё долго из-за количества эмоций. — А потом можешь приехать… — Хёнджин поджимает губы; взгляды у двоих встречаются. — Ко мне. Я не смогу довезти, у меня там… — Я приеду, — Феликс перебивает крепким согласием. — Я успею соскучиться, — длинные пальцы путаются в белых ещё мокрых волосах. Лампочка в том углу раздевалки едва светит, у поцелуя солёный привкус от пота на лице — обоих всё устраивает.

***

Феликс, войдя в комнату, валится на кровать лицом в подушку. Ему сказали «располагайся!», он понял это по-своему. — Тепло, — под животом через майку приятно чувствуется нагретое покрывало. — Это я тут валялся сейчас, — отзывается Хёнджин, почёсывая затылок. — Ровно на том месте. Феликс вздыхает и что-то неразборчиво бубнит, не поднимая головы. Хёнджин устраивается сверху, буквально укладываясь тому на спину. Тычется носом в затылок. — Я говорил, что успею соскучиться. Феликс приглушённо смеётся. — У меня первый раз так — чтоб сразу, как только зашёл в квартиру, — говорит он сквозь довольную улыбку. — Что, если я не хочу больше ждать? — Я тоже… Длинные Хёнджиновы пальцы заползают под майку, касаются мягкой-мягкой кожи. В животе всё сбивается комом. — Тебе не противно? — спрашивает Феликс, резко перестав улыбаться, и сам же отвечает. — Я не верю. — Считать твои рёбра? — пальцы не отступают. — Трогать за обвисшие бока. Ответа не следует, только одна рука сползает ниже и принимается расстёгивать ремень. Феликс вздыхает ещё раз, уже беззвучно. Благо слишком мягкий живот сейчас плотно прижат к покрывалу — Хёнджин ничем его не касается. Нет, тому точно противно. Феликс сам чувствует, как тело расплывается. Как вообще можно хотеть вот такое? От поцелуев жжёт за ухом и сзади на шее. Сознание мутнеет. Феликс упирается лбом в подушку — он слишком много думает, как бы не растекаться по кровати слишком сильно, глубже тянет живот под рёбра, так что вдыхать становиться практически невозможно. — Дыши… — голос у Хёнджина срывается; сам он уже задыхается, как к концу тренировки. — Да что с тобой такое? Дыши, кому говорю. Феликс рычит в подушку, сжимает в крохотном кулаке край покрывала. Давится, давится… Хёнджин собирается сказать что-то ещё, но боится. Если он действительно скажет сейчас Ликсу, что тот не должен в такой момент думать только о том, как он сам выглядит, то, наверное, сделает хуже. Тот подумает, что его обвиняют в эгоизме, а он ведь просто хочет, чтобы Хёнджину не было противно его касаться. Феликс омерзительно чувствует себя в своём теле. А вот Хёнджину там очень хорошо. Хотелось бы, чтобы тому, кого прижало к кровати, было хорошо тоже. Сил всё меньше. Тепло, мокро, сладко, мутно. И среди всего этого — стыдно. За то, какой Феликс сейчас счастливый кусок расплывающейся бесформенной массы (хотя под руками у Хёнджина одни голые рёбра и острые плечи). Стонать толком не выходит — больше похоже на болезненное сипение. Рассудок плывёт, ноги дрожат. Дрожит и бьётся что-то в животе. Феликс наконец-то дышит…

***

…Дышит. Чонин вспоминает, как дышать. Мог же он это делать раньше, ведь да? И сможет снова — уже столько раз смог. Осталось совсем немного. Чонин утирает слёзы — не плачет, те всегда льются, когда слишком активно ковыряешься в горле. Дальше следует удар кулаком в живот. — Ну и сволочь ты, — ядовито шепчет он себе. Во рту сводит от пришедшей кислятины. В горле застревают не пережёванные куски. Чонин не единственный, кто кидает что попало в желудок на нервах. Но может быть, он может уважать себя чуть больше остальных, раз хватает злости себя за это наказывать и хоть как-то исправлять ситуацию? Третий круг за утро получается случайно: сначала Чонин переедает за завтраком, во второй заход осознаёт, что съел не то, что следовало бы, на третий разворошённый желудок возмущается из-за еды — адски тошнит, от его содержимого всё же лучше избавиться. — Всё, — говорит себе Чонин, пялясь в потолок со своей кровати, — до обеда больше ничего — а то это никогда не закончится. Порой он думает, что это, в правду, никогда не закончится — он всю жизнь будет есть и следом блевать. А потом снова есть. Вот такой гадкий замкнутый круг. В половине двенадцатого Чонин сидит за кухонным столом, вертит в руках то телефон, то пустую кружку. Занять себя ничем не получается. Когда уже обед? Он обещал себе дотерпеть до часа дня. — Тебе плохо, что ли? — спрашивает сосед, что возится у плиты. Чонин молчит. — С тобой ведь уже сколько такое… Чонин поднимает глаза. Его соседу слегка за сорок. Днём он работает, ночью спит, вечером смотрит сериалы или читает в своей комнате. Они почти не пересекаются. Он поселился тут за несколько месяцев до Чонина, не лез в чужие дела и исправно платил свою половину — Чонину этого было достаточно, чтобы ужиться. — Я давно заметил, — поворачиваясь, говорит мужчина с длинной ложкой в руках. — Или ты думаешь, я слепой. «Имею полное право так полагать, — мысленно язвит Чонин. — А иначе почему ты за всё это время ни разу не спросил, в порядке ли я?» — Мне, может, наоборот хорошо, — откуда-то берётся настрой поцапаться. — Ага, конечно, — отзывается сосед, снова возвращаясь к кастрюле на плите. — Ты же нарочно. Не надоело ещё? — Надоело. — Так перестань так делать. Или что — так трудно что ли? — Чонин, что почти готов был в самом деле поговорить по душам с чужим человеком, ясно почувствовал в этот момент удар доской по хребту; захотелось ударить в ответ. — Мне вот тоже пришлось как-то на диете сидеть. Да, тяжело. Но ты говори себе всё равно: «Не хочу есть и не буду!» Тренируй силу воли! До соседа долетают только поспешные шаги и звук звонко захлопнувшейся двери в Чонинову комнату. — Ты на что обиделся-то? Как ребёнок, честное слово.

***

Следующий день на работе начинается в тумане. Чонину сегодня плохо (то ли из-за перемены погоды, то ли из-за вчерашнего). И от этого, признаться, так хорошо. Голова кружится, мотает, временами темнеет в глазах. И совсем не хочется есть. Можно так всегда? Чонин вряд ли сумеет нормально жить с вот этим вот, но и не умрёт точно — не тот уровень. Это, признаться, бесит больше всего.

***

Почему сегодняшний мастер-класс проходит так тягомотно? И почему, скажите, пожалуйста, блядь, этот цвет, который намешала одна из посетительниц для заката, так напоминает ветчину? Теперь страшно хочется. В желудке она не останется. Скорее бы уже закончился этот рабочий… А ведь до этого хотелось лимонного торта. Чонин начинает не на шутку бояться, что когда-нибудь просто сбежит с работы в продуктовый — когда чего-то захочется особенно сильно.

***

Свон выходит из отпуска. Чонин не видел её довольно давно — до её отсутствия у них перестали на какое-то время совпадать смены. Она похудела, чёрт возьми. Не до костей, совсем немного. Но достаточно, чтобы все вокруг об этом говорили. Чонин уже почти смирился с идеей, что можно жить счастливо, не будучи самым худым на свете, но теперь… Кажется, его решение было ошибочным. Завтрак тоже был ошибкой, только исправлять её уже поздно.

***

Тридцатого августа из танцевальной студии приходит новость, что Феликс в больнице. Сам он Чонина не предупреждал. Тот не обижается — может, не хотел делиться проблемами, а может, думал до последнего. Хёнджин сказал: «Пока рассказывать нечего.» У Чонина внутри что-то противно перевернулось. В больнице… Рассказывать нечего… То, что они делают — правда, страшно! Это — вы слышите? — правда, доводит до больничной койки!

***

«Хотите сладкого — пройдитесь.» — Хотите трахаться — сварите борщ, — плюётся Чонин и закрывает очередную статью о том, как привести питание в норму. Кажется, пора закрывать вот так же все советы из вне — люди слишком разные. И слишком тупые.

***

К концу недели новости от Хёнджина всё-таки появляются. Вернее, появляется он сам с Феликсом на связи. Феликс плюётся на том конце, как его мерзко кружит от таблеток, но признаётся, что на третий день поднял себя с кровати и честно начал есть по половине всех трёх порций. Откармливать его там, как выяснилось, никто не собирается — обещали вылечить голову (а что с ней сейчас не так?). Приносят, к великой удаче, не макароны с маргарином, так что в свои 1200 Феликс вполне укладывается. Новости так себе, но одно уже неплохо: ест — значит, не помрёт. Не есть совсем ничего до двух первых дней в больнице, которые Ликс частично проспал и частично не помнит, у него, к слову, ни разу не получалось. За что, к слову, он не раз получал от себя сам.

***

Девятого сентября Чонин кидает в себя пачку печенья поверх обеда и не разрешает вернуть её обратно. Гадко настолько, что хочется выть. Что он, собственно, и делает, вместе с этим стучась затылком о закрытую дверь, возле которой сидит. — Ты там с ума сошёл, что ли? — возмущается из коридора сосед.

***

Десятого сентября Феликс случайно видит себя раздетым в зеркале почти во весь рост. Откуда огромное зеркало в больничной палате, конечно, хороший вопрос, хотя заведение недешёвое. Но куда больше не ясно, почему Феликс будто не замечал в предыдущие дни своего отражения в нём. Такого отражения. От плеча осталась одна кость, живот провалился под рёбра, вены едва прикрыты кожей, им просто не во что спрятаться — а этого ли хотелось? Феликса шатает на скользком полу мерзким ощущением, что он начал разлагаться изнутри.

***

Двенадцатого сентября Чонин приезжает к Феликсу в больницу. Только тот просил ничего не привозить. Палата не самое уютное место на земле, но всё же оказывается чуточку приятней, чем Чонин рисовал в воображении. Феликс, как выясняется, танцует прямо здесь в наушниках ещё с первой недели. Жутко ругал себя за пропущенные из-за дерьмового состояния тренировки, и жутко хочет вернуться к команде. — У тебя всё ещё есть планы на будущее? — спрашивает его Чонин и получает в ответ уверенный кивок с улыбкой, такой же яркой, как раньше, хотя и сильно усталой.

***

Тринадцатого сентября ужин у Чонина снова идёт в помойку. Хорошо, что Феликса не кормят против воли — Чонин понимает, к чему это может привести, если вдруг тот почувствует, что в желудке лишнее. Ничего подобного не должно произойти: во-первых, Хёнджин вдумчиво выбирал, куда его отправить, во-вторых, он сам в той же обстановке… варится? Опять варится? Есть другое слово, чтобы каждый раз не сводить всё к еде? Крутится! Крутится, как хорёк в колесе, да. Так вот Хёнджин тоже крутится в такой сфере, которая требует от него выглядеть соответствующе, так что осознаёт все риски.

***

В конце сентября сосед Чонина объявляет, что съезжает. — Ты только не сдавайся, ладно? — говорит он напоследок так внезапно, что Чонину на секунду хочется провалиться. — И извини, если наговорил что не то.

***

Двадцать первого октября Чонин сидит в кафе на четвёртом этаже ТЦ. Переписывается с новым будущим соседом. На вторую комнату в квартире претендует Хан Джисон — какой-то знакомый Хёнджина, обычно помогает с музыкой для выступлений. Он собирался сегодня привезти часть вещей и, хотя уже был в квартире два раза, всё равно может умудриться потеряться по дороге. Чонин обещает встретить — ключей у того пока нет. Феликс вернулся, попав к началу нового проекта. Сегодня тренируется до ночи, как и вчера, как и завтра, и как, видимо, всю эту неделю. Успел только на пару минут с утра заскочить к Чонину на работу. За столиком рядом говорят о каких-то дурацких тренировках и методах питания по часам. Чонин чешет ухо — зудит от подобной болтовни — и отправляет в рот остатки куска пиццы. Страшно хотелось. Чонин заказал всего два куска. Если захочет завтра, закажет ещё. Любовь к еде отвратительна? На самом деле, еда — это просто еда.