Наказание

***

Чан знал, что мелкие здесь совсем наглые и не знающие границ. Но чтобы настолько? Конечно, и мелкими их назвать уже не то чтобы можно. От шестидесяти до семидесяти килограмм живого веса, с из воздуха (что ли?) появившейся силой в руках, ногах и вообще во всём теле. Без пухлых щёк, за которые когда-то можно было беспрепятственно щипать (на самом деле, препятственно, но когда Чана это останавливало от того, чтобы выразить свой порыв милоты в простом «цап за щёчку» и детском «айгууу»), вместо подобострастных взглядов — колючие и вызывающие, от сладких, звонких голосов остались лишь воспоминания: сейчас они — безусловно — громкие, но и сильные, плотные, рычащие, вводящие в оцепенение. Всё изменилось, вот только наглость осталась той же, если не увеличилась в несколько раз. Иначе как объяснить то, что Чан сейчас был буквально зажат и придавлен к дивану увесистой тушкой Ким Сынмина, бесцеремонно ворвавшегося в его личное пространство, которое, к слову, никогда не нарушал. У него будто блок стоял на границы Чана, и максимум, что мог себе позволить — потрепать по плечу, будто это он здесь хён. А Чан, ну не то чтобы прямо, переживал — всё-таки были и другие, кого можно было потискать или в чьих объятиях уснуть при общем просмотре видео — просто было любопытно. А где любопытство, там и безудержный интерес и желание выводить невозмутимого донсэна на эмоции и урывать толику скиншипа — ну хоть за руки подержаться! В любом случае, в этом блоке общаги Чан проводил времени больше, чем в своём. У них здесь как-то и милее, и приятнее, и огромный диван стоит в общей комнате, и ремонт посвежее. А ещё здесь жили: Минхо, который мог накормить; Чанбин, который составлял ему компанию в спортивных увлечениях; Ёнкей, который уже хён для Чана и который вообще притащил его в этот блок и подружил со всеми. В том числе и с дьявольской когортой мелких. Точнее мелкие они были на первом курсе — совсем зелёные, сопливые и тщедушные. А потом как-то разрослись, набрали массу, зубки заострили, только Чан всё равно считал их детьми. Но, учитывая нынешнюю ситуацию, срочно требовалось пересмотреть этот пункт. Потому что Сынмин ощутимо не ребёнок уже. Он и выше Чана так-то, и плечи у него шире. А ноги какие… Впрочем, последнее вряд ли как-то влияло на оценку, потому что даже когда Сынмин был «ребёнком», Чан всё равно на эти ноги заглядывался. Вис на голых угловатых коленках по доброй минуте, пока не получал от Ёнкея подзатыльник и насмешливое «не пялься». А как не пялиться, когда красиво? Хён бы ещё ляпнул, что и представлять чужие красивые ноги, сжимающие его — Чана — бёдра, тоже нельзя. Пф. Чан, конечно, и так не представлял (только если чуть-чуть), но взгляд с неохотой переводил на что-то более милое и спокойное. Вот, например, никогда не надоедало смотреть на то, как Феликс драконил Чанбина, а потом тыкал в его надутые щёки пальцами и грохотал своим басом на весь блок. Так вот. Все эти мысли не отменяли того, что он был зажат в самом прямом смысле. Чан присел на диван, чтобы пересмотреть заметки к новым постановкам, как телефон внезапно пропал из поля зрения (и судя, по глухому звуку приземлился рядом), его самого совсем не слабо ткнули ладонью в грудь — спиной неприятно ударился о твёрдую спинку дивана. Чан хотел возмутиться наглости и борзости, но попросту не успел (да и язык распух словно), потому что в следующее мгновение его буквально оседлал Ким Сынмин с самым невозмутимым лицом, на которое только был способен. Хорошо так оседал, сжав своими ногами бёдра Чана, совсем как в его самых смелых фантазиях, в которых он старался не представлять лицо владельца ног (получалось откровенно плохо, но он, правда, старался). — И как ты это объяснишь? — сглотнув застрявший в горле ком колючего воздуха, как можно спокойнее уточнил Чан, приподняв бровь. Конечно, можно было Сынмина тут же скинуть, чтобы не повадно было. Ибо это действительно вопиющая наглость и так себя со старшими товарищами не ведут. Вот только проблемка была в том, что Чан хотел, чтобы Сынмин так вёл себя с ним (вон Чанбин и Минхо вечно жаловались на его прилипчивость, а у Чана из сынминовской прилипчивости в лучшем случае только подъебы). — Ты — моё наказание, — последовал холодный ответ, будто бы это всё объясняло. Только это ни черта не объясняло. Сынмин для Чана тоже то ещё наказание. И что прикажете? Тоже вот так Сынмина по углам дивана зажимать? Чан так-то, конечно, не против, но боится тяжелой руки Сынмина — не зря он питчер их бейсбольной команды. Пока мысли штормовыми волнами бились о стенки черепа, Чан не нашёл ничего лучше, как положить руки на чужие бока и незаметно сглотнуть. Сквозь тонкую футболку чувствовалось, что бока не только теплые и мягкие. Впиться бы пальцами до боли. — И что это значит? — выдавил из себя Чан, кашлянув. Он старался держать лицо таким же невозмутимым, как у Сынмина. Скорее всего получалось плохо, так как взглядом заметил усмешку. — Это значит, что я проиграл парням в камни, и они придумали это наказание, — терпеливо, будто маленькому ребёнку, объяснил Сынмин и посмотрел на свои наручные часы. — Нам ещё пять минут так сидеть. — Ты тяжелый, — прозвучало так, будто это претензия, но на деле ею не являлось. Чану до одури нравилось ощущать на себе весомую тяжесть чужого тела, нравилось, что края голых коленок врезались в его бёдра, нравилось чувствовать своими коленями мягкие ягодицы. — Хён, ты тягаешь железа больше сотки кэгэ, — опять этот голос, словно Чан очень глупый. — А во мне явно меньше. Зато наглости явно больше, чем во всём блоке. Такую ношу сложно нести на плечах. Сынмин дёрнул плечами, руками упираясь в спинку дивана по обе стороны от головы Чана. Если бы их в такой позе сейчас застал Ёнкей, или — не дай Бог — Минхо, то не избежать смешков и подъебов до конца жизни. Ёнкей бы ещё и подзатыльников надавал за развращение молодёжи, не разобравшись, что это вообще-то молодёжь развращала стариков. — Так и в чём суть наказания? — чтобы хоть как-то отвлечься от трения чужих ягодиц о свои колени, спросил Чан. В груди сворачивалась горячая спираль, медленно, но верно спускающаяся туда, куда бы не стоило. Сынмину ничего не стоило просто опустить взгляд, чтобы тоже приобщиться к Ёнкею и Минхо и стебать его до конца жизни. — Мне нужно просидеть на тебе семь минут и не оказаться сброшенным на пол, — нехотя протянул Сынмин, отведя взгляд в сторону. На удивление честно. Ведь Чан теперь чисто из-за вредности мог его свалить и преподать урок, чтобы не повадно было. Сынмину просто повезло, что Чан не хотел. Он скосил взгляд на таймер на часах — ещё четыре минуты. Что ж, пришло и его время немного поиграться. Собрав все силы, Чан ощутимо тряхнул ногами, будто бы удобнее устраиваясь, чем очень сильно напугал Сынмина, вцепившегося в его плечи, а коленями надавил сильнее: он встревожился — брови взлетели, на лице судорогой прошла паника, сменив надменность, взгляд стал испуганным на доли секунды. Ну, уже победа. Вот только его действия по фиксации себя на теле Чана дали нежелательные реакции этого самого тела. А ещё до скрежета зубов хотелось прижать парня к себе и уткнуться носом в грудь. Но это совсем запредельное и сумасшедшее желание. Его Чан быстро прогнал, но Сынмина всё же прижал сильнее, сцепив ладони замком на его пояснице. — То есть, — мягко и вкрадчиво, как учил Минхо. — Ты в моей власти на ещё… — взгляд в сторону на часы. — Три с половиной минуты? Сказанное совсем Сынмину не понравилось. Брови сдвинулись к переносице, кончик носа вздёрнулся, губы вытянулись в тонкую линию, зато глаза лучились паникой — мёд на душу Чана. Следовало выбрать другой объект для наказания. Впрочем, тот же Минхо или Чанбин скинули бы Сынмина за доли секунды, Чан же таким подарками раскидываться не хотел. — Я не в твоей власти, — недовольно буркнул Сынмин и упёрся ладонями в его грудь, чтобы отодвинуться. Но вообще-то Сынмин был прав, Чан тягал очень много железа, а ещё занимался упражнениями для рук и спины, да и выносливость у него максимальная среди спортсменов университета. И из его захвата не так просто вывернуться, пусть Сынмин хоть ужом вывернется, но из капкана чановских рук ему не сбежать. До ушей долетело тихое гаденькое посмеивание. Не стоило и голову поворачивать в сторону дверей комнаты мелких, чтобы понять, что шероховатый низкий смех и высокий захлёбывающийся хохот доносился именно оттуда. Да и быстро покрасневшие щёки Сынмина тоже выдали хозяев смешков с головой. — Ну так что? — почему-то осознание, что за ним блюли, дало Чану чувство безграничной власти. До колик под сердцем ему нравилось наблюдать за растерянностью на лице Сынмина, который изо всех сил старался держать его — лицо, но выходило ужасно. Чан толкнулся вперёд, задрав голову и аккуратно коснулся кончиком своего носа кончика чужого, лукаво прищурив левый глаз. — Хочешь… устроим для них концерт? — голос сочился мёдом. Чан чуть не замурылкал от собственной смелости, когда в мгновение сунул ладони под футболку и коснулся мягких боков уже без преград. У Сынмина глаза расширились до размера теннисного мячика. Интересно, что его удержало? Чан был уверен, что тот слетит в ту же секунду, как почувствует прикосновение. Время на наручных часах стремительно приближалось к двум с половиной минутам, а Сынмин молчал, продолжая отчаянно сжимать плечи Чана и сопеть будто бы немного обиженно. Чан же решил дать ему несколько секунд на обдумывание ситуации, пока сам совсем бесстыдно пошёл гулять ладонями по чужому корпусу, млея от тепла кожи, покрывшейся мурашками. — Хватит! — прорычал Сынмин, остановив пальцы Чана в миллиметре от стоящих сосков. Схватил сквозь футболку за запястья и с силой потянул вниз. Чан сдержал смешок. Так даже лучше. Выпутавшись из ткани, он с двух сторон крепко ухватил Сынмина за ягодицы, вынуждая приподняться на пару сантиметров. От потери ориентации в пространстве, Сынмину пришлось вновь вцепиться в его плечи. От гневного взгляда, прожигающего душу хотелось смеяться в голос, только желание рассыпалось цветным конфетти, не успев толком порадовать хозяина, стоило Сынмину рывком приблизиться к уху и гневно зашептать. — Хён, держи себя в руках! — Я держу в руках тебя! — в тон жарко ответил Чан, касаясь губами чужого алого уха и для убедительности сжал ягодицы сильнее. Как же хорошо, что Ёнкея нет, иначе не сносить Чану головы за растление малолетних. Да и какой из Сынмина малолетний?! Ему уже двадцать три! Он мало того, что ходил иногда на их дружеские попойки и пил совсем не детский алкоголь (!), так ещё и флиртовать умудрялся со всеми, кто не приколочен. Видимо, только Чан для него приколочен, потому что вместо флирта он всегда получал хмурый взгляд и просьбу отойти подальше. «Ты слишком раскачался, хён. Закрываешь обзор». Удивительно, как тонко Сынмин тогда почувствовал причину его усиленных тренировок. Сейчас же от внезапного нападения он взвился свечкой, и Чану с глубочайшим сожалением пришлось подхватить его за спину, чтобы тот не свалился и не проиграл своё же наказание. К слову о нём. — Как ты умудрился проиграть в камни? Тебя же только Чанбин обыгрывает, — задался вопросом Чан и не сдержал улыбки от того, с каким яростным усердием Сынмин отцеплял его руки от себя и не найдя им места, растерянно моргнул и решил просто их держать подальше от своих боков, крепко сжимая запястья. — Руку потянул на тренировке. Больно выворачивать, — буркнул Сынмин, не глядя в глаза, и почему-то покраснел. Со стороны двери мелких вновь послышался гаденький смех. Чан же задумался. Сначала над теплотой чужих пальцев, сильным обручем сжимавших его запястье, а потом и над силой сжатия. Всяко получалось, что раз действительно потянул связки кисти, то Сынмину даже его руки держать должно быть больно. Совесть мягко дала ему подзатыльник. — Ладно, не буду приставать, — сдался Чан, осторожно освобождая свои руки. Он на мгновение завис, не зная куда их деть: конечно, буквально все ужасные низменные инстинкты требовали вернуться к мягким ягодицам или бокам, но тревожить ещё сильнее и без того чужие травмированные руки не хотелось. Поэтому он просто скрестил свои и взгляд упёр в них же. Время на таймере показывало полторы минуты. Время во вселенной Чана крутилось с бешеной скоростью, вкручивая в свою спираль обиду. На Сынмина, на глупое наказание, на невозможность продлить время нахождения другого человека на своих коленях. — Минута, — сипло оповестил Сынмин. В голосе слышалась растерянность, которая, видимо, дала ему повод поёрзать (равно — потереться своими ягодицами о ноги Чана) — Сиди смирно! — вместе с появившемся колючим пузырём воздуха в грудине, рыкнул Чан. Сынмин замёр, и через секунду поёрзал вновь, рождая новые колючие воздушные пузыри. Вот она, вредность во всей красе. Отсутствие инстинкта самосохранения туда же. Пальцы правой руки больно впились в собственное левое предплечье: Чан весь напрягся и шумно выдохнул это чёртов пузырь воздуха, потому что вредный Ким Сынмин своей неуёмной задницей прошёлся по напряженным ногам. И будто бы подсел ближе? Или Чану показалось, что их промежности стали как-то слишком рядом. — Сынмин! Когда там уже закончится эта минута пытки? Для кого вообще наказание придумали? Для него или Сынмина? Он ведь не проигрывал мелким в камни, а сидел сейчас и страдал именно он! — Что такое, хён? И никакой растерянности в голосе. Только сладкая вязкость и насмешка. Словно Сынмин понимал последствия своих действий для Чана. Словно чувствовал напряжение, запертое в теле Чана как в клетке Фарадея: оно искрило, сжимало, стягивало всю кровь вниз. Ответить на провокационный вопрос не дал запищавший таймер. Чан выдохнул, с облегчением осознавая, что пытка закончилась. Вот только Сынмин не торопился вставать. Отключил таймер и остался сидеть, вынудив Чана поднять голову и посмотреть с укором, мол чего расселся, время закончилось, будьте добры свалить с моих бедёр. — Так и что такое, хён? Ты не ответил, — повторил свой вопрос Сынмин. Воздух резко накалился между их лицами, когда между кончиками носов оставался ничтожный сантиметр. От центра груди в сторону предплечий прошла горячая волна, ладони чесались со страшной силой — им хотелось вновь ощутить мягкие ягодицы. В глазах Сынмина читался явный интерес, любопытство и блеск озорства. — У тебя время закончилось. Пора и честь знать. Ну а что ещё Чан мог ответить? Врать не умел, а от правды, что жгла язык, не стало бы легче никому из них. — Мне удобно. — А мне нет! — резче, чем хотел ответил Чан, сражаясь с упрямым взглядом, и поддёрнул ногами чужое тело, как бы намекая, что пора сваливать. — Почему? Стоило вспомнить, что Сынмин — он как клещ: если что-то ему упрётся, то он всю душу высосет своими глазами (красивущими зараза!), залезет под кожу вкрадчивым бормотанием, вывернет наизнанку нутро своим наивным любопытством. И вот что ему ответить? Или безо всяких слов просто толкнуться своим стояком в его пах и пусть понимает как знает? Последняя идея Чану очень понравилась — почувствовав чужое возбуждение, Сынмин слетит с него тут же. Конечно, обидно будет немного — ведь Чан из самых чистых побуждений. Хорошо, если мелкий (который не мелкий!) не разорётся на весь блок про старого развратника. Хотя так мог разораться Чонин (он и орал периодически), но точно не Сынмин. Глотка у него, конечно, луженая — на поле командовал своими сокомандниками только так, — но в повседневной жизни он редко прибегал к возможностям мощного голоса. Вот и зачем Чан подумал про глотку? Взгляд мазнул по чужому кадыку, который находился буквально в пару сантиметров — поддайся чуть вперёд и можно коснуться губами или прикусить. Правда, тогда Сынмин не только слетит, но ещё и своей тяжёлой питчерской рукой отвесит ему в лучшем случае пощёчину. — Хён, — напомнил о себе Сынмин, и Чан машинально толкнулся бёдрами вперёд, чувствуя извращённое удовольствие от столкновения с чужим пахом. Шальная мысль о том, что как только об этой выходке узнает Ёнкей — Чану не жить. С какой стати вообще Ёнкей вздумал, что Ким Сынмина нужно защищать от внешнего мира. Он своего подопечного видел? Это мир надо защищать от Ким Сынмина! И Чана тоже, потому как тело не выдерживало и напряжение требовало немедленного выхода наружу. За нахлынувшими переживаниями о будущем нагоняе Чан чуть не пропустил мимо ушей шумный отрывистый выдох. Поймал его за хвост за секунду до того, как он растворился в воздухе углекислым газом. Смирившись со своей обезглавленной участью от хёна, Чан не сдержал порыва толкнуться ещё раз. Последовавший новый шумный выдох горячим чаем разлился в грудине, потёк вниз: к животу, к члену, к коленям. — Прекрати! — с деланным возмущением прорычал Сынмин, руками упираясь в спинку дивана, как в самом начале их пресловутого наказания. — Иначе что? — ухмыльнулся Чан и позволил себе — сгорел сарай, гори и хата — снова схватиться за чужие ягодицы и прижать упирающегося человека к себе ближе. Сынмин охнул, подбородком проехавшись по макушке, пока Чан блаженно ткнулся лицом в чужую грудь и вдохнул мешанину запахов — порошка, приготовленной еды и личного запаха Сынмина. Подсознание накинуло воспоминаний почти трёхлетней давности, когда Сынмин, будучи первокурсником, ещё позволял себя нюхать «тому странному хёну», а Чан, ведомый исключительно добрыми побуждениями (они у него всегда такие, честно), прижимался носом к чужому плечу и как пылесос вытягивал ноздрями приятный аромат, надеясь насытиться полностью. Наверное, именно тогда Ёнкей впервые и дал подзатыльник и приказал к мелким («особенно к Сынмину») не приближаться ближе, чем на метр. Сынмин не отвечал, да и не нужно было в принципе. Чан бы всё равно не услышал — слишком бурлила в висках кровь, перебивая весь звуковой поток извне. Почему собственное тело такой предатель? Почему его член, упирающийся сейчас в чужой через несколько слоёв ткани, вдруг решил, что самое время дёрнуться, кровью там налиться и вообще вести себя, как последняя сволочь, подставляя своего хозяина? А Чан о нём заботился между прочим! Мыл ежедневно, слишком тесное белье не носил, гладил частенько, дарил разрядку, позволяя заляпать свои бледно-розовые руки спермой (своей же, но не суть). Так и какого хера-то, дружок? — Если вы сейчас засосётесь, то я прощу Сынмину его долг. От звонкого ехидного голоса Сынмин и Чан одновременно встрепенулись, мазнули друг друга испуганными взглядами и завертели головами в поисках звука. Звук исходил от лоснящего довольством Ян Чонина, наблюдающего за разворачивающейся картиной с первых мест. Чёрт, Чан совсем забыл, что за ним следили двое прохвостов, которым Сынмин проиграл в камни. Чувство неловкости увеличивалось вместе с осознанием неминуемой погибели в лице Ёнкея, потому что Чонин, как пить дать, настучит. Если, конечно, сейчас не выторгует для себя выгодную сделку. Чан был готов ему таскать кофе из кофейни неподалёку хоть каждый день, лишь бы из лисьего рта ни словечка не просочилось. За стоящим за плечом Чонина Феликса Чан был спокоен — тот не такой шубутной и вредный. Разрывали два чувства: первое — огрызнуться и отправить двух подглядывателей в комнату, второе — начать оправдываться, что они не так всё поняли. Поза такая, потому что они сами это в наказание Сынмину кинули, а ладони Чана на чужих ягодицах чисто как страховка, чтобы тот не упал. Высокий же, неловкий. Он склонялся ко второму варианту и даже рот открыл, чтобы его озвучить, вот только ни слова сказать не смог. Язык не ворочался. Точнее ворочался, очень ворочался, потревоженный чужим языком — горячим, влажным, торопливым. На щеках появилась тяжесть от ладоней, которые держали крепко, не давая вертеть головой. Чан и не хотел вертеть, хотел, чтобы с его языком так играли вечно, и губы чтобы его вот так посасывали и прикусывали у уголков. Хотел не знать, что Сынмин умел так хорошо целоваться, потому как они-то сейчас закончат, а дальше что? Поцелуй прекратился так же резко, как и начался. Чан неконтролируемо сжал чужие ягодицы сильнее, и внутренний ненасытный зверь удовлетворенно заурчал, когда Сынмин машинально прижался ближе, впиваясь коленями в его бёдра. — Извини, хён, — с паузами для вдохов пробормотал Сынмин, растерянным взглядом скользя по лицу Чана, который в свою очередь открыто пялился на блестевшие от их общей слюны губы и не понимал связной речи. — Ужасно не хотелось выплачивать. — Долг хоть большой? — спросил Чан, не слыша, как за их спинами раздались громкие хлопки и свист. — Три тысячи вон. Серьёзно? Из-за такой мелочи? Чан успел подумать, что Сынмин задолжал целую стипендию, раз решился на отчаянный шаг. Три тысячи вон… это в переводе на материальные блага… один кофе? Пару шоколадок? несколько поездок на автобусе? — Мог попросить меня заплатить за тебя, чтобы не находиться в такой тяжелой кабале у Ян Чонина, — ухмыльнулся Чан, облизывая губы. Слюна высохла и чувствительную кожу стянуло. Взгляд Сынмина прилип к его рту мгновенно, на лбу появилась задумчивая морщинка. — Или лучше у него, чем у меня? — Лучше вообще ни у кого. — А если вы сейчас переспите, то я готов уступить Сынмину право на ванную комнату с утра, — донёся до них донельзя довольный голос Чонина. — А если я в тебя подушкой запущу, ты готов заткнуться? — резко выпрямился Сынмин и развернулся насколько позволяла гибкость и умение балансировать на коленках. Чан всё же подстраховал, придерживая за бока. — Готов пойти и рассказать всё Ёнкей-хёну, — хитро прищурился Чонин. — И кому-то, — он стрельнул глазами в неконтролируемо заливающегося краской Чана, — очень сильно достанется. — Если расскажешь Ёнкей-хёну, я расскажу Хёнджин-хёну, что ты дрочишь ночами на его фотографии с выступлений, — не моргнув и глазом, спокойным, уверенным, холодным голосом произнёс Сынмин. И то, как отхлынула краска с лица Чонина, а язвительная насмешка растворилась в поддёргивающихся от испуга уголках губ, наталкивало на мысль, что всё то, что сказал сейчас Сынмин, имело место быть. Чан так охуел, что на мгновение из реальности выпал, глупо хлопая ресницами. — Не посмеешь! — зашипел Чонин, и броситься в сторону Сынмина ему не дала удерживающая за плечо рука добродушно посмеивающегося Феликса. — Как и ты, — отрезал Сынмин, и Чан даже загордился слегка, какой Сынмин весь из себя непоколебимый, невозмутимый, самостоятельный и вообще огонь. Редко кому удавалось совладать с Ян Чонином. — А теперь будьте добры, свалите. Последнее было сказано вежливо, но с шероховатой опасностью на окончаниях. — Вы бы тоже шли отсюда, — со смешком пробасил Феликс, стреляя взглядом в сторону дверей блока. — Чонину и рассказывать не придётся, если Ёнкей-хён сам всё увидит. Сынмин тут же развернулся в сторону выхода из блока, а вот Чану было невозможно это сделать из нынешнего положения. Если вспомнить, то у хёна сегодня не было тренировок и вокальных секций, поэтому он вполне мог заявиться в общежитие и застать двоих своих любимых донсэнов в компрометирующей позе. — Идём к тебе, — безапелляционно заявил Сынмин и сразу же слетел с коленей Чана, не обратив внимания на стон сожаления, и протянул руку, чтобы помочь встать. — Не надо, у тебя же рука болит, — отмахнулся Чан, поднимаясь сам. Ноги будто свинцом налились — едва двигались. — А? — моргнул Сынмин, перевёл недоумённый взгляд на свою руку, снова моргнул, и через секунду взгляд окрасился осознанием. Каким-то горьким осознанием, судя по оттенку явной горечи в голосе: — Ага, да, болит. Конечно. Ты прав. Что-то в его голосе было ещё, что-то ускользало от внимания Чана и будь он собран, то скорее всего понял, что в чём дело, но он был не собран, и последние разумные мысли выпали из головы, когда Сынмин схватил его за руку (своей больной, между прочим!) и потащил за собой на выход.

***

От Ёнкея им всё равно влетело. Причём обоим. А Чан-то думал, что Сынмин неприкосновенный. Когда они убегали из общей комнаты, то забыли на диване телефон Чана, и вернувшийся Ёнкей, как самый добросовестный и заботливый хён, решил отнести его своему любимому донсэну, который, как оказалось двери совсем закрывать не умеет. Да Чану и не до дверей этих было, в самом деле. Они даже внутрь не успели зайти толком, как Сынмин его к шкафу прижал, дав почувствовать всем своим напряженным телом, что он давно уже не ребёнок. Вот прям совсем не ребёнок. И хорошо, что дверь вообще захлопнулась, а то бы не только Ёнкей стал свидетелем того, чего стал. Чан думал, что самое позорное, что он делал перед хёном, была блевотина после того, как траванулся чей-то едой на общем празднике. Но нет, самое позорное было оказаться с членом Сынмина во рту, пока сам Сынмин, вальяжно развалившись на его кровати, выстанывал его имя, а голыми бёдрами сжимал голову. К слову, из-за этого Чан и не сразу понял, что в комнате они не одни: уши были под крепкой защитой чужих ног и едва ли пропускали стоны, а уж тихий скрип двери они даже и не старались уловить. Просто Сынмин как-то резко замер, будто Чан сделал что-то плохое. А потом чья-то рука схватила Чана за шкирятник, как нашкодившего котёнка. Что там Ёнкей-хён орал, Чан помнил плохо. Зато хорошо помнил, как Сынмин, вдоволь наслушавшись ругани и прикрывая причинное место лишь толстовкой Чана, что валялась рядом на кровати, спокойно выпроводил раскрасневшегося хёна за дверь и с чувством повернул защёлку. Казалось, за дверью что-то ещё кричали и вроде как даже тарабанили, но избирательный слух Чана решил, что это неважно. Важен только вернувшийся на своё место Сынмин и его, как оказалось впоследствии, совсем не травмированная рука, которая мягко, но убедительно направила голову Чана в сторону паха, чтобы продолжить начатое.