За мрамором

Примечание: хочется посвятить свою первую работу Джуену)) У ребёнка сегодня день рождения и я подумала "оно мне надо" ☺️🤏 Хрустит под подошвой листва сухая и мёртвая, будто косточки маленьких фей переминаются в труху и скоро навсегда исчезнут. Цеплять курткой все попавшиеся на непротоптоной тропе ветки, - обычное дело. И в глаза попадает, и, даже в нос залезают мелкие костлявые пальцы деревьев. Так и смеются над мальчишкой, показывая насколько тот глуп и мал. Но темноволосый, в красной шапке с помпоном, уперт и нагл. В ноябре воздух сухой, уже морозный и без перчаток появляются цыпки на руках. Мальчик роется в рваных карманах охровой ветровки, и наконец достает любовно вязанные бабушкой рукавички. В них сразу стало теплее и бороться с колючими кустами шиповника можно было проще. Над головой ревут вороны, причём и правда ревут - не каркают или гогочат, как поздние перелетные утки. А где-то далеко мама кричит: "Джисооок". А Джисок не слышит. Вернее сказать: не хочет. И идёт себе дальше, невзирая на женские переживания. Она, наверное, и привыкла. Сын столько раз сбегал из дома и все в лес его тянуло. Почему-то именно деревья и кусты его друзья. Родители всегда переезжают и всегда подальше от центра, где тише и спокойнее. Они тоже любят лес. Отец и сын стоят друг друга по особенному. И замечает маленький гость, что каждый лес разный. И по-разному его принимает. В последний месяц переезда Джисок не решался идти сюда. Боялся потому что. Эти вечно гогочущие вороны, да галки. Сухие, совершенно старые сосны, на которых даже игл не осталось, только древние гнезда птиц и вечная темнота. Даже кукушка не поёт. Но манит. Очень сильно. Треск! Красная шапка оборачивается на звук вправо. Из под замотанного шарфа вырывается облачко жаркого пара. Животному хватило лишь секунды и четырехлапое срывается с места. Для криков о помощи не остаётся времени. Незваный гость рыпается с места, с округленными до пяти рублёвых монет глазами, и бежит сломя голову хоть куда-то! Ноги несут его в глубь тайги, все дальше от дома. Потом толчок, коряга, кувырком, тахтахтахтахтахтах! Голова болит и кружится, везде темно, хоть глаз коли - нет ничего. Нет, неправда: видно чей-то силуэт. Сначала в груди все замирает, щемет, страх опять обнимает за плечи и заставляет сжаться до размера атома. Не двигается. И замерло же в одном положении. Шаг. Шорох. Шш. Тише. А, это эхо. Или такая громкая подступь? Быть не может. Второй. Шорох. Хрустят косточки фей под, измазанным грязью, ботинком. Если провести ногой по поверхности, то можно понять, что это не косточки, а пыль и камень. Глупо это все. Опускает взгляд на свои ноги, ещё немного мнется, - страшится, и, вновь делает шаг, поднимая взгляд увереннее. Сначала то было непонятное. Теперь, когда свет полнолуния стал яснее и ореолом кажется. Мальчишка видит. Видит ясную картину, написанную художником, а не мастером. Ореол тот льет жёлтый свет на лицо и тело прекрасного изваяния. До того сказочного, и красоты просто невероятной, что у Джисока голова снова кругом. Что сравнимо с Богом, то обычно возносят до небес и дают святые имена. Работа вдохновленного скульптора оставлена без названия. Небес в этой глуши точно нет. Бога тоже. А если он есть, то это место совершенно забыто им и теперь звери правят тайгой как своей, затонувшей во мраке, Антлатидой. Здесь нет ничего, кроме чьей-то памяти. Только разрушенный храм с искалеченными голосами, отбивающимися забытым эхом от витража. И шёпот, сияющих над изваянием звёзд. Порыв ветра, несет вместе с собой завывания волка и шелестит ядовитый плющ, падающий из каменных дыр в потолке высоким водопадом. Изваяние не двигается, как и было. Под дырявым потолком затанцевали желтые листья, еле касаясь изящной волны каменного носа. - ну хватит, - не незнакомые души. Не звучит как что-то случайное. Мальчик с красными рукавичками стал оглядываться по сторонам, напрягся и пальцы затряслись не от мороза, - почему ты не обращаешь на меня внимания? Все это время только и делал, что глазел на меня, а теперь притворяешься, что не видишь? - руки - изящества богов, выкованные под горячей рукой умелого художника, и теперь ожили. Длинные красивые пальцы правой руки зашевелились и глаза не имели больше интереса смотреть на ночное светило сквозь потолок и камень. Его мраморная улыбка не восхваляет бесконечный млечный путь. Он тянет каменную ладонь к маленькому гостю, похрустывая. Подросток смотрит долго, не решался пискнуть. Всё это не кажется возможным. Видимо, сам Морфей за всем стоит, и, тянет его дальше в свои неги. У скульптуры кожа - мрамор, покрытая редкими шершавостями нещадного времени. Движения его напоминают кошку, грациозно, плавающе, и безмятжно-нежный голос. Вот кисти, плечи и лопатки, высечены грубо, угловато. Шея, челюсть, скулы, будто созданы для идеала. И волосы, на вид мягки, нежны. Но все это одна скульптура - мрамор холоден и безупречен. Как он очутился в объятиях богоподобного мужчины, он не успел заметить. Свет полной луны меняется рассветом. Он длится всего час. А та заря.. она длилась бесконечно. Время обратилось вспять: зацвел плющ, свисающий с дырявого потолка; витраж играет с цветными зайчиками, пускает их по пыли в салки; сад вокруг перерождается, вокруг балы и платья. Музыка плетет косички в струнах контрабаса, фортепьяно начинает долгожданный Ля Минор. И он, красоты без преукраса, вновь живой. В волосах цвет солнца, они струятся волнами по точеным скулам. Улыбка полна радости и десткого озорства. Всё крыто золотом и все горит. Горит желанием, мечтами, пылкими характерами и целями до звёзд. Джисок заворожен. Он не в силах оторвать детского восторга от сказки на яву. Он тоже там - в этих легендах, где мрамор оживает в солнце. Где улыбка каменная превращается в искру и струит смех. Мальчишке уже пятнадцать, он ещё верит в чудо, любит лес. Его легко обмануть глупыми речами и затянуть в вальс старого особняка. Ему кажется все настоящим: этот принц, его и правда мягкая копна. С трепетом держаться за руки - все, о чем мальчишка думать мог. И взгляд тёмных глаз напротив, из под позолоченных ресниц, его забыться в этом месте заволок. Касания друг друга нерасторопны, подростку нравится щупать мягкие, худые плечи, и любоваться бесконечно. И слышать звонкий смех, как колокольчики в саду, на ощупь - нежные цветки. Всего лишь раз стоит моргнуть. И вновь тайга. Разрушенные стены. Плющ - желто-зеленый водопад, опять под замерзшими ногами топчатся феи. Мрамор тянет руку к небесам. В его глазах слезы золотом блестят. Волчица белая ластится к худым его ногам. И больше не скалится на никем не званного юнца. Малец проснется под бубнеж отца и крики мамы. А изваяние то, так и останется в лесу, без имени и без своего творца.