Wild soul

Антон сидел на заднем сидении вместе с Олей, которой вдруг почему-то стало необходимо находиться рядом с братом, и слушал папин нравоучающий голос. В то, что именно говорил Петров старший, Антон не вникал и вряд ли собирался, потому что его мысли были заполнены совершенно другим. Пропавший мальчик, которому было всего десять лет, по словам милицейского, вышел из школы после окончания уроков, но, из-за того, что он задержался по какой-то причине в здании, основной поток детей уже схлынул и направился домой, и он направлялся домой без друзей, которые тоже уже разбежались. Вова Матюхин, чья фотография завтра обязательно будет висеть на стенде объявлений, аккурат рядом с такой же, сообщающей о плохих вестях про Артема Турбина, ученика седьмого класса и всеобщего любимчика. Чей цветастый шарф Антон видел на неизвестном человеке в лесу. – Вову не видел даже охранник на входе. Ни как он выходил, ни как был на школьном дворе. – Лейтенант сжал чуть сильнее папку в своих руках, внимательно проходясь взглядом по классу. – Может, кто-нибудь видел в окно мальчика десяти лет, в оранжевой куртке и черной вязаной шапке, ростом примерно сто сорок два сантиметра? Надежда, которая сочилась в голосе Тихонова не могла не зацепить, и заметная усталость в его глазах не могла не привлекать внимание. Никто не ответил положительно. Да никто в принципе не ответил. Все были поражены неожиданной новостью, и то, что это случилось посреди школьного дня, еще больше выбивало из колеи. В молчание вклинилась Наталья Анатольевна: – Ребят, я вас еще раз попрошу: не паникуйте. И по возможности дождитесь родителей. – Она прижала руки к груди, нервно поглядывая на милицейского, а потом сказала, – Уважаемый Константин Владимирович сделает все, чтобы выйти на человека, который нам все это устроил. И опять. Опять в чужих глазах Антон видел надежду. И в который раз ее презирал. Потому что надежда – она словно та самая последняя капля прохладной воды в беспощадной пустыне, которая держит путника на ногах, она словно тот самый мираж в пустоши, который заставляет идти из последних сил вперед, она подобна брошенным на ветер словам, которым никогда не суждено сбыться, она точно затухающий костер и после – тлеющие угли. Надежда. Такая жестокая и не для всех – настоящая, после которой останется лишь легкая дымка бывалого и долгожданного. Надежда безжалостна и кровожадна. Она заставляет чувствовать себя уязвимым и видеть уязвимость в других. И за это Антон ее не любит. Хоть это и не значит, что сам не поддается порой ее сладким объятиям. Рома, внимательно слушавший взрослых, вдруг печально хмыкнул, разрезая вновь вставшую тишину. А потом тихо, будто даже сокрушенно, проговорил: – Сказать – не значит сделать. Антон задумчиво посмотрел в окно, медленно смаргивая подступившую туманность. Сказать – не значит сделать. Именно так аргументировал Рома свой недовольный тон работой милиции лейтенанту Тихонову. И был абсолютно прав.

***

Не сказать, что страх – именно то, что испытывал Антон, стоя перед мамой, но под ее тяжелым взглядом, который скрывал в себе заботу, волнение за своих детей и тревогу, хотелось сжаться. Она будто смотрела, и все, что Антон от нее скрывал ради ее же благополучия, вытекало через щели, образовавшиеся в нем, пока рядом менее нервно, но так же опасливо мельтешила Оля, то порываясь задвинуть ботинки подальше, то решая, что в этом нет никакой необходимости. Антон не знал, что стоило говорить и как ему надо было направлять будущий диалог, которого не избежать, но позволить делать это Оле он не мог, потому что та в красках и даже больше, чем это возможно, станет описывать все, что слышала и могла услышать мельком в школе. Говорить про человека, которого он видел в лесу, про все странные вещи, которые казались ему сном, Антон не собирался. Мама не знала и не должна была знать. Большее, что Антон мог сейчас сделать, дабы не усугублять ситуацию, это рассказать маме хорошо продуманную и не менее правдоподобную историю и, на всякий пожарный – придумать пути отступления. Он ведь ей так и не рассказал о том, что в их поселке хозяйственно и довольно избирательно промышляет неизвестный маньяк, у которого уже имеется конкретная репутация. Которую он заполучил еще пять, мать его, лет назад. Пять лет назад, и он все еще продолжает делать то, чем болел годы назад. На том же месте. Эта новость маме поперек горла встанет. Антон мог представить, какой шторм, смешанный из абсолютно разных чувств и мыслей, образуется тогда у нее в голове. И не дай Бог она начнет винить себя в том, что из-за нее они переехали сюда. Остается надеяться на отца, который еще в машине успел смириться с категоричным молчанием Антона и его временной непричастностью к разговору, и не давать лишнего повода для нежелательных вопросов, на которых Антон обязательно расколется, забывшись относительно имеющихся вариантов для рассказа и объяснений. Оля вдруг остановилась и оставила несчастные ботинки в покое, отступая от них на шаг, и, не поднимая головы, скрестила руки за спиной, печально вздыхая. – А нам обязательно болтать вот так? В ее голосе просачивалась то-ли просьба, то-ли просто легкая грусть, но на Антона это подействовало сразу же. Он внимательно посмотрел на сестру, оказываясь под воздействием ее нерадостного взгляда, и отложил все размышления, связанные с мамой. Отчасти он даже забыл, что близких ему людей, о моральном состоянии которых стоит волноваться, было на самом деле двое: мама и Оля, которая во всем полагалась на брата, в отличии от мамы, которая от этого, наоборот, чувствовала вину. – Согласен. Может, чаю хотя бы нальем? И спокойно все вместе обсудим, за столом. Мама немного недовольно выдохнула и взглянула на Бориса, который только пожал плечами. Не слыша возражений на предложение – или даже просьбу – Антона, она, в какой-то степени устало, кивнула и ушла на кухню. Через минуту послышался звук включающейся плиты, а через пятнадцать минут Антон, сидящий один в гостиной и ни на секунду не перестающий думать, услышал чириканье чайника. Атмосфера, мягко говоря, была не такой, как обычно, и Антону на секунду даже почудилось, что он переместился в прошлое, и сейчас они сидят в своей старой квартире на старой кухне, снова собирая всех вместе, чтобы кое-что обсудить. Кое-что. Антон иногда совершенно забывал, какой была жизнь до того момента, когда маме начало становиться все хуже и хуже. Нельзя было эти мысли о прошлом называть ностальгией, потому что ностальгировать можно было исключительно по маминому здоровью. После того, как ее состояние ухудшилось, семья Петровых будто сплотилась и стала более обнаженной во всех отношениях: в квартире прекратились вечные ссоры и крики, Оля, будучи еще совсем маленькой, стала чуть больше улыбаться, так как все реже слышала и видела, как родители, кидая друг другу вызов, словесно сцеплялись и ругались. В отличии от Антона, который понимал, что так было только потому, что у них не было на это сил. Но потом, спустя несколько месяцев изменений, которым подверглась их семья, когда Антон с Олей уже смогли привыкнуть к плюс-минус устаканившемуся ощущению безопасности, все стало намного хуже. Надежды, что в скором времени маме станет легче, а отношения останутся такими же, какими они стали, потеряли свою устойчивость, иллюзия того, что все это – безобидные перемены в жизни, которые нужно просто выдержать, показывая свою незыблемость, разрушилась, и молодое сознание Антона начало потихоньку в полной мере осознавать, в какую ситуацию их сейчас ставит жизнь. Лучше не стало. Это были лишь несбыточные грезы, покамест все приобретало более черные краски. В один момент становясь совершенно никакими. Потому что отец, который раньше показывал хоть какие-то эмоции, даже если и через негатив, крики и срывы, совершенно сник. Из-под его глаз не уходили синяки, а его ранее эмоциональное лицо раз за разом скрашивало что-то, похожее на вину. Антон никогда не лез в личные разборки родителей, но каждый раз, когда он смотрел папе в глаза, нетвердая уверенность того, что он понимает, что происходит, неприятной тушкой щекотало грудь изнутри. А потом маме стало лучше. Спустя время, слезы и нескончаемые потоки жгучего отчаяния, но стало лучше. И все осталось на местах. Родители совершенно перестали ссориться и будто забыли, что когда-то срывались на детях, а Антон с Олей к этому быстро привыкли. Так и пошло потихоньку. И вот сейчас, поймав ощущение, которое Антон испытывал так давно, что-то холодное и мерзкое зашевелилось под кожей. Оно словно звало и пыталось вытянуть все плохое пережитое наружу, закидывая воспоминаниями, кричало изнутри и смолкало в то же мгновение, билось заводящимся сердцем и тут же стихало. Замирало. Посмотри на свою семью, Антон Разве все вы достойны носить эти маски спокойствия? Словно все по-настоящему. Словно вы настоящие. Где искренность, где честная любовь? «Честная любовь»… А разве этот внутренний голос ошибался? Разве все это: улыбки, шутки, забота – не было результатом их неискренней игры, образовавшейся после кучи ошибок, к которой все привыкли? Почему-то так болит голова… Игра, ради которой им пришлось пройти через слезы, разве могла стать настоящей? Перед глазами почему-то двоится… Разве все вы по-настоящему честны? Или это кровь на ваших руках, которую вы принимаете за вишневый сок? Или это ваша же плоть, которой вы… Да что же это?! – Антон! – мама грозно посмотрела на него, громко ставя перед ним тяжелую чашку, наполненную свежем чаем. – Долго игнорировать нас будешь? Перед глазами рассеялась темнота, из ушей, казалось, вылилась вода. Антон перевел взгляд на маму, которая садилась напротив, и снова увидел отголоски прошлого, которые стучались ему изнутри черепушки. Оказывается, он слишком часто вспоминал о том, что было, и сравнивал с тем, что есть сейчас, просто не понимал этого. Теперь странное чувство, испытываемое, когда он смотрит на маму, имело смысл. Но Антон не хотел так. Ему нравилось жить, думая, что все плохое уже осталось в прошлом и превратилось в воспоминания. Но каждый день, раскрывая по утрам глаза, он понимал, что это не так. Истина, которую он отказывался принимать, была совершенно другой. – Думаю, мы слишком долго откладывали этот диалог. – Отец перевел на Антона взгляд, по которому так и читалось полной сарказма «правда же?». – Начнем с малого. Потом я поделюсь своими новостями. Мама терпеливо кивнула, и Антон не поверил ни единой эмоции. Полностью честна всегда среди них была только Оля, которая безоговорочно доверяла родителям и, тем более, Антону. Поэтому она и сейчас, каким-то волшебным образом сдерживая волну нервозности и не позволяя ей подступить ближе, с интересом спросила: – А о чем мы будем говорить? Мама ласково улыбнулась, заглядывая Оле в глаза: – О всем, о чем молчим. О всем, о чем молчим. Фраза, которая была сказана так мягко, пробудила странное чувство, похожее на страх. О чем он молчит? О чем молчит отец и мама? Секреты – это не обязательно детский лепет проступка, о котором никто никогда не узнает, секреты бывают более глубокими и страшными, в которые может быть сложно поверить или которые будут сводить тебя с ума своим сумасшествием. Секретам Антона, о многих из которых не знала даже Оля, навсегда следовало остаться секретами, о которых ни в коем случае не должны узнать родители. О всем, о чем молчим. Станут ли раскрывать все свои карты сами родители или станут только требовать от Антона правды, не давая ничего взамен? Все о чем-то молчат. Дети, родители, друзья. У всех есть то, о чем говорить не хочется. Секреты, страхи, думы. Невозможно говорить о всем, о чем каждый молчит. Некоторым вещам никогда не будет суждено быть сказанным. – Давайте уже с этим быстрее разберемся. Антон нетерпеливо поерзал на стуле, прикасаясь обеими ладонями к горячей чашке. На несколько мгновений в помещении, тускло освещаемом старой пыльной люстрой, повисло молчание. Оля осторожно переводила взгляд то на брата, то на родителей, и даже не притрагивалась к выложенным мамой конфетам, которые она так любила. И опять Антон ощутил, как шею сдавливает невидимая петля, так сильно похожая на давнюю ярость в родительских глазах. Все так сильно изменилось, и он так редко придавал этому значение. Потому что «о том, о чем молчим» тоже несло в себе коварные тени прошлого. За стеной раздался звук бьющегося стекла, а когда Оля, еле сдерживаясь от того, чтобы не заплакать, прижалась к Антону еще сильнее, то звон, словно колокол, несущие плохие вести горожанам, повторился в сантиметрах от бетонной преграды с другой стороны, после чего послышался громкий восклик матери: – Ты всегда думаешь только о себе! – Я всегда думаю только о вас! Только! – голос отца в тот момент показался Антону до того ледяным, что казалось, он даже ощутил его на своей коже. – Ты думаешь мне это надо?! – Мне надо, Борис! На мгновение повисло молчание, и Антону даже почудилось, что он спит, но тут же раздался еще один визг разлетевшейся о пол тарелки. Оля вздрогнула. – Тебе давно уже ничего не надо, Карина! Антон осторожно оторвал от себя маленькую сестру, приговаривая, что он ненадолго и скоро вернется, и тихо вышел в коридор, закрывая плотно за собой дверь. Тусклый свет лился из-за поворота, который вел на кухню. Антон ступил чуть ближе, через пару шагов оказываясь рядом со старыми дверными петлями, и, заглядывая в тонкую щелку не до конца закрытой двери, почувствовал, как сердце ухает куда-то в желудок. Родители стояли друг напротив друга, поверженные своей перепалкой и злые. – Ты сожалеешь обо всем! Точно так же, как и я! Мама вскинула руки, срываясь на фальцет на последних словах, и обогнула отца, лицо которого Антон мог теперь прекрасно видеть. – О чем мы можем сожалеть? Антон ждал, когда воздух еще раз содрогнется под ее очередным громким выкриком. Ждал и смотрел, как с лица отца уходят абсолютно все эмоции, а сам он становится до ужаса грозным и свирепым, как медведь, которого нагло разбудили посреди зимы. Именно тогда Антон впервые понял, что боится его. Но мама только отчаянно вскинула лицо к потолку, будто сдерживая слезы или не давая им так и идти, и сказала так надломленно, с такой яркой болью в голосе, что Антон перестал дышать: – О всем, о чем молчим. Хотелось бы знать Антону, о чем мама с папой в тот момент молчали. Хотел бы остановить весь тот поток брани, который сидел у него уже в печенках. Но сейчас все, что он мог сделать, это нелепо и тихо, с отрешением проговорить бьющиеся изнутри невольной птицей слова: – О всем, о чем молчим… Мама странно посмотрела на него, а отец бесстрастно заговорил, игнорируя не только слова Антона, но и все сказанное ранее. Словно сам пытался сбежать. – Мне, – он перевел взгляд на маму, сразу же исправляясь, – нам нужно знать, что происходит у вас в школе. Мама кивнула. – И почему нам сказали, что объяснят все потом. Антон тяжело выдохнул, уже представляя уровень сложности будущего диалога, через который им всем придется пройти. Но, прежде чем наконец его начать, он настороженно спросил: – А Оле обязательно тоже присутствовать? С ответом тут же нашелся папа: – Думаю, она знает, в чем дело. Так что и смысла ее выгонять нет. Антон не оценил его выбора слов и нахмурился. – Именно потому, что она знает, нет смысла, чтобы она сидела и слушала, как я перед вами тут оправдываюсь. – Антош, нам надо… – Вам надо узнать, – Антон сделал акцент на последнем слове, недовольно отодвигая чашку от себя. – Я вам дам эти знания. Но Оле необ… Антон не успел договорить. По дому разнесся настойчивый стук в дверь. Папа сразу же нахмурился. – Это кого к нам принесло? А Антон, тихо ухмыляясь своему предположению, практически неслышно проговорил, когда оба родителя с разочарованным вздохом уже встали: – Тихонов… Виски сдавило невыносимой болью всего на секунду, когда в голове закрутилась законченная таки мысль, тихая, будто проворный зверек, и ледяная, как прикосновение Севера к сердцу. Или это ваша же плоть, которой вы с садистским удовольствием лакомитесь, делая вид, что вам она не принадлежит?

***

Лейтенант Тихонов стоял в дверях с той же усталостью на лице, с которой Антон видел его в школе. Его потрепанная, явно зимняя форма была покрыта небольшим слоем снега, но самому ему, кажется, холодно не было. Антон думал, что он придет позже, ближе к вечеру, и только тогда все объяснит, пока у Антона будет время придумать свою версию. Но вместо того, чтобы задавать вопросы раньше времени, он просто шагнул вперед, равняясь плечами с мамой и с нетерпеливым интересом заглядывая лейтенанту в глаза. Тихонов еще раз приветственно кивнул, делая шаг вперед и заходя в теплое помещение, и, больше не испытывая чужого терпения, сказал: – Обход домов должен был начаться чуть попозже, но у моего коллеги кое-что случилось, поэтому мне предстоит сегодня бегать по домам одному. – Он осмотрел быстро коридор, с интересом поглядывая на поворот, из которого высовывалась напуганная чем-то Оля, и поторопился продолжить, – Так что извините, если я появился раньше, чем вы ожидали, и здравствуйте. Мама будто не поверила его ровному тону и, видя в милицейском еще одну возможность узнать о подробностях происходящего, нетерпеливо окинула его взглядом, отступая на шаг, чтобы дать всем больше места. – Хотите чая? – она вдруг сделалась суетливой хозяйкой, уже напружинилась, чтобы пробежать на кухню и еще раз поставить остывший чайник. – Вы уж разувайтесь, проходите… Но Тихонов ее перебил аккуратно: – Не стоит, не надо так переживать, – когда мама остановилась и посмотрела на него непонимающе, он поторопился объясниться, – У меня один вечер на то, чтобы всех обойти. Я просто поговорю с вами и побегу дальше. Мама понимающе кивнула, о чем-то задумываясь, и вмешался папа: – Тогда не стоит терять времени? Мы как раз хотели… – он посмотрел на Антона, – поговорить об этом. Антон хотел было в моменте сказать Тихонову, что он сам все расскажет родителям, что не стоит тратить на это время, опасаясь того, как много лейтенант собирался им рассказать и насколько в подробностях, но не смог выдавить из себя и слова, славливая предупреждающий взгляд отца. Антон опасливо сглотнул, ощущая тяжесть, вставшую в воздухе, и вдруг почувствовал, что больше не может находиться рядом с родителями и милиционером. Этот позыв был таким неожиданным, что он понял, что практически ничего не слышит, потому что заложило уши. Петров сглотнул первый раз, потом второй, а когда ничего не изменилось, а Тихонов потихоньку начал что-то говорить, дернулся в сторону, надеясь, что на него никто не обращает внимания, и быстро ретировался на кухню, прихватывая из-за угла Олю. Свет ударил по глазам, и Антон зажмурился. На периферии слуха Антон улавливал слова Тихонова о мальчике Турбине Артеме, а после – о Вове Матюхине. Он говорил быстро, но слишком понятно и разборчиво. Антона затошнило. В голове вспыхнула пламенем чужая тень, которая буквально через секунду растаяла, обретая более четкие контуры. Антон пытался вглядеться в тьму, окутавшую его разум, и вдруг увидел. Тьма рассеивалась. На опушке, незнакомой Антону, сидел маленький мальчик и плакал. Взгляни, – сказал внутренний голос. И Антон не знал как, но он понял. Он поднял голову к небу, за закрытыми веками ощущая тепло лампы, и вдруг понял, что грело точно не оно. По вискам ударило с двойной силой, и Антон вгляделся в черное небо внимательнее. И разглядел в этой черноте дым, который устилал поверхность неба полностью толстой завесой. А сразу после этого осознания грузные облака расступились, демонстрируя рыжее небо. Полностью объятое пламенем. Теперь Антон видел, что огонь был повсюду. Он охватывал верхушки елей, которые подпирали горизонт, он танцевал под руку с ветром и держал в объятиях снежную поверхность земли. Пустой и в то же время наполненный неизвестно чем лес, огромный и могучий, засвистел, будто умоляя о помощи, небеса склонились к Антону ближе, и тот захотел отшатнуться от окутанной огнем поверхности, которая ранее была так высоко, но не смог. Ветер загалдел в ушах, пытаясь докоснуться до ноющих костей, и перед взором снова возникла фигура, тут же растворившаяся гордо в огне. Антон посмотрел на своих руки, чувствуя, как они немеют, и так и застыл. На его ладонях, кистях рук и предплечьях полыхал густой огонь. Паника приросла к Антону тяжелым весом, въелась в мозг, который, казалось, плавился от жара, который сейчас здесь стоял, захотелось бежать. Но не получалось. Антон парил в воздухе, высоко над огненной землей. Парил и чувствовал, как от сожженного воздуха, пропитавшегося болью, страхом и адреналином, к нему тонкими нитями тянется незнакомая горячая сила. Настолько горячая, что Антон ощущал, как она проникает внутрь него и сливается с его организмом в одно целое, как бежит лавой по венам и оплетает рвущееся наружу сердце. А когда он с ужасом посмотрел на опушку, то увидел, что незнакомый мальчик стоял на ногах, пока языки пламени пытались забрать его себе, и махал. Махал Антону. И даже с такой высоты, даже в таком паническом страхе, Антон увидел в чужих глазах ее. Надежду. И как только понял это, ощущая, как грудная клетка сдавливается сама по себе с ужасной болью, потерял опору в воздухе. Полетел вниз. За пару метров до полыхающей земли он снова посмотрел в сторону мальчика, и увидел только его бедственную веру на лице. В Антона? Как же Прежде, чем столкнуться с горящей поверхностью, Антон протянул руку навстречу мальчику. И раскрыл глаза, стоя на четвереньках на полу своей кухни. Рядом сидела обеспокоенная Оля и трясла брата за плечо. Когда Антон замыленным взглядом посмотрел на нее, подняв с трудом голову, которая вдруг стала слишком тяжелой, она с неким страхом поджала губы, после чего протараторила: – Антоша, ты чего, что случилось, ты в порядке? Антон правда хотел ей ответить, правда хотел притянуть ее к себе и, чмокая в макушку, как-нибудь оправдаться. Но не сделал этого, потому что все звуки вокруг затихли. Не потому, что родители или Тихонов, которые все еще были в коридоре, замолчали. Не потому, что замолчала Оля. А потому что все чувства и ощущения вдруг накрылись будто черным полотном. Стало слишком никак. Но лишь на мгновение. Потому что в следующую секунду по ногам и рукам Антона ударил неизвестный ток, который заставил подскочить на ноги и… Броситься прочь. Антон начал двигаться так быстро, как только мог. Потому что на ухо что-то то шептало, то кричало надрывно, заставляя направляться вперед и только вперед. Он пролетел по кухне, круто заходя на поворот в прихожую, и, совершенно не замечая взглядов взрослых, схватил руками неаккуратно повешенную куртку, почему-то не позволяя себе ее надеть. Антон распахнул дверь с такой силой, что самому стало страшно, но почти сразу же его голова стало до того туманной, что Антон сомневался, что это был не сон. Перед глазами стояла пелена, изредка прерывающаяся крепкими стволами деревьев, дыхание становилось резким и холодным, в груди болело от ледяного воздуха и быстрого бега, но Антон не останавливался. Он просто бежал вперед, совершенно не зная зачем. Но направление, словно в нем сидел путеводитель, который знает наизусть эту местность, само вырисовывалось на белом фоне то в голове, то перед глазами. Он бежал и слышал вой ветра, чувствовал на своих руках иголки и, наверное, тонны снега. Ты должен, слабак Не подведи Случайно споткнувшись об очередной сугроб, он чуть не полетел вниз, но адреналин, который бился в нем, толкнул его дальше вперед, и Антон снова бежал. Бежал и бежал, чувствуя, как по щекам скатываются слезы, оставляя после себя ледяные дорожки. Но это не мешало зрению – Антон и до этого абсолютно ничего не видел. Просто направлялся вперед, будто опаздывал на свои же похороны, и ни секунды не думал. Он будто потерял над собой контроль. И в какой-то момент все стихло. Гул в ушах исчез, а на его место пришла оглушающая тишина. Ветер больше не плакал и сердце не билось, как заведенное. Будто он и не бегал вовсе. Где-то вдали заухукала сова, делая все вокруг еще более ненастоящим. Антон ущипнул себя, надеясь проснуться, но ощутил только замороженную боль на ледяной коже. Он не спал. Оглядевшись по сторонам, он понял, что отступившие барьеры больше не сдерживают его. Он снова чувствовал. Как паника подкрадывалась к нему хищным зверем, как страх сковывал движения, как холод душил и как боль оплетала голову. Но все это пресеклось в одно мгновение странным звуком, который раздался слишком близко. Как будто кто-то… Антон сглотнул. Мычал и барахтался в снегу. Антон дернулся, тут же задерживая дыхание, чтобы прислушаться, и замер. Морозный воздух окутал тело, но он не обращал на это внимание. – Кто здесь? Собственный голос показался чужим. Хриплый, уставший и тихий. Но его услышали. И снова замычали. Антон постарался отложить желание убежать, выкинул из головы все съедающие его вопросы. Но один так и бился на подкорке сознания, не давая до конца сосредоточиться. Что происходит? Когда звук, издаваемый явно кем-то испуганным, судя по громкости, снова повторился, Антон больше не стал ждать. Он развернулся в сторону, откуда доносилось мычание, и сначала неуверенно ступил туда, после пары шагов все более твердо становясь на хрустящий снег. И когда повернул голову в сторону, осматривая неизвестное пространство, так и замер. Буквально в пяти метрах от него на снегу, прижавшись телом к стволу самого толстого дерева среди остальных, сидел маленький мальчик. А когда Антон пригляделся получше, то понял, что тот не сам прижимается к дереву. Он был привязан толстой веревкой, а во рту было что-то, очень похожее на ткань. Мальчик, увидев Антона, замычал еще сильнее, будто рвался к нему навстречу, попытался выплюнуть то, что было у него во рту, но, потерпев неудачу, забился еще сильнее. Подходя все ближе, аккуратно и тихо, Антон считал, что сходит с ума. Теперь он слишком отчетливо чувствовал мороз, которым пропитался осенний воздух, а по телу бежала отвратная дрожь, которую так и хотелось содрать вместе с кожей. Я сплю? Чем ближе он оказывался к мальчику, тем отчетливее мог видеть его лицо. На его щеках снова и снова оставляли следы шустрые слезы, на ресницах осели снежинки. Очнувшись от шока, Антон пропустил несколько вздохов, понимая, что еще чуть-чуть – и спасать уже надо будет его. Голова все еще не прошла, из-под кожи пропадал жар, и его место бесцеремонно занимал холод. Но он, смотря на мальчика перед собой, привязанного, замерзшего и напуганного, не мог позволить себе надеть куртку. Это выглядело бы как издевательство. Антон бросился вперед, откидывая на снег куртку, и взял мальчика за плечи. Когда тот зажмурился, мотая отчаянно головой, то он осторожно ухватил его за подбородок онемевшей ладонью, останавливая, и, насколько мог, аккуратно, достал изо рта самодельный тканевый кляп. Сразу же послышался тонкий перепуганный голос: – Пожалуйста!.. Антон сразу же приложил указательный палец к своим губам, протягивая настороженное «тшш», и трясущимися руками начал ощупывать веревку, чтобы найти узел. Кошмар, кошмар, какой же кошмар… Мальчик всхлипнул громко, но с первого раза понял Антона и проговорил еще раз, только в несколько раз тише: – Пожалуйста… Антон ответил ему что-то в духе «да-да» или «сейчас-сейчас», – он сам не понял. Он не слышал себя, в ушах стоял звук собственного пульса, на что он так пытался не обращать внимания. Веревка была толстой, крупной, и когда Антон нащупал узел, то понял, что тот ему с кулак. Придется повозиться. Прошло минут десять перед тем, как Антон наконец смог справиться с заледеневшим крепким узлом, и веревка тяжелым грузом свалилась на снег, проминая его и выпуская пленника на свободу. Антон сразу же развернулся обратно, но мальчик был быстрее – он первый кинулся Антону в объятия, крепко сжимая его свитер, который здесь, в лесу, казался обычной тряпкой, и прижался сильнее. Он не сказал ни слова, но в его действиях Антон так и видел сквозящее «спасибо». Хоть на мальчике и была куртка, Антон поднял со снега свою, которая была по размеру намного больше, и, накидывая поверх плеч неизвестного, спросил севшим голосом: – Ты чей, мальчик? – Тот не ответил, напуганно сжимая губы, и Антон предпринял еще одну попытку, – Как тебя зовут? И вряд ли Антон был правда готов это услышать. Потому что мальчик, вцепившись в куртку Антона, как в спасательный круг, просипел едва слышно: – В-вова. – А потом добавил, сталкиваясь со взглядом Антона, – Матюхин… Антон, стоявший на коленях, почувствовал, как льдинки впиваются ему в кожу ног, и вода, либо от слез, либо от растаявшего снега, на его лице становится твердой, практически колючей. Он хотел переспросить или уличить его о лжи, но… Антон не смог ничего сказать. Оранжевая куртка, которая сейчас была сильно грязная и сидела на нем немного криво, черная вязаная шапка свесилась сбоку и вот-вот норовилась упасть с маленькой головы, рост, не больше полутора метров. Перед ним сейчас стоял пропавший сегодня мальчик прямо со школьного двора, из-за чего всех распустили по домам. Стоял и трясся от страха и холода. Сколько он просидел здесь? – Кто… – Голос казался совершенно чужим, надломленным, как и сам Антон, и он, больно сглотнув, спросил тихо, на выдохе, отрешенно заглядывая Вове в глаза, – Кто привязал тебя тут? В глазах Вовы снова опасно блеснули слезы, и Антон сразу же пожалел о том, что начал задавать так много вопросов. Его надо было отвести домой, к родителям, или хотя-бы к кому-нибудь из взрослых, или если Тихонов еще не ушел… Антон вдруг перестал думать. И в его голове установился штиль. Осознание билось где-то глубоко, пока не показывалось полностью. А потом, на зло Антону, прошептало где-то прямо в ухе собственным же голосом. Вредно так, будто упиваясь ступором Антона, стоящего под руку с мальчиком, который пропал пару часов назад. Ты не знаешь, куда идти Ты не знаешь, где ты Словно читая мысли Антона, Вова потянул его за рукав, опасливо опуская глаза, сразу после того, как смог обратить на себя внимание, и пролепетал так, что Антон еле разобрал его слова, которые точно разлетались между стволами и пропадали там же: – Когда м-мы… уйдем отсюда? Антон перевел пустой взгляд, наполненный отчаянием, на Вову, и сердце сжалось еще сильнее. Такой маленький и беззащитный в этом черном неприветливом лесу. Только ли это про Вову? Антон глубоко вдохнул, не желая показывать своего страха перед десятилетним ребенком, который сам сейчас был до смерти напуган, но сдержать нервного смешка, который вылетел у него изо рта, пока глаза потихоньку затмевало, не получилось. Что происходит? Почему Антон стоит сейчас неизвестно где, посреди леса, рядом с ним четвероклассник, который был привязан, и при всем при этом, Антон не мог объяснить того, как именно он здесь очутился? Он просто, словно зверь, следовал какому-то неизвестному инстинкту, бежал вперед, словно мелкая дичь от браконьера, слушал голос разума, который твердил ему, что надо продолжать бежать, отдавал вольную своим ногам, которые практически сами неслись в нужном, точно не Антону, направлении. И оказался здесь. Вова ли, тогда, на кухне, махал Антону из горящего леса? Но здесь не было опушки, которую он видел. Не было огня. Не было того безумия. Точнее оно было, но совершенно другое. Более… необъяснимое. Странное. Тяжелое. Руки пробила дрожь, когда к понимаю, что он не знает, где они находятся, прибавилось фантомное ощущение пламени. Стало еще холоднее. Антон с надеждой посмотрел на небо, надеясь не увидеть там облаков, чтобы хотя-бы по солнцу определить, сколько сейчас времени и куда стоит идти. Но разочаровался еще сильнее, когда увидел, что тучи стали только чернее. Скоро должен пойти снег. Антон пнул с силой снег, совсем забывая про то, что так и не ответил Вове, и стал мысленно проклинать все то, что заставило Антона вести себя так необдуманно и резко, когда он сорвался с места в теплом доме и побежал, следуя за своими ощущениями. И вдруг собственный голос в его голове стал тише, сначала совсем исчезая, а потом появился вновь, и вдруг Антон почувствовал знакомую тяжесть в висках. Антон молчал. А его голос нет. Злишься, да? Позови на помощь, неженка Крикни и расскажи всем, что случилось Только вот как ты все объяснишь? – Что? – Антон нахмурился, не замечая, что проговорил это вслух. Но ответ пришел сразу же, как и до этого, в виде собственных же мыслей. О чем ты всем молчишь? – Что? – повторил тихо Антон. О всем, о чем молчим Антон замотал головой, ища в одном из стволов опору. О чем молчишь ты? О чем молчат все? О чем всегда молчали? Ты не хочешь узнать. Ты боишься, и это твоя слабая сторона По венам побежал от этих мыслей мороз, которого Антон еще никогда не испытывал, и последнее, что Антон услышал перед тем, как ощутить мертвенную тишину даже у себя в голове, было надменное, тихое, но такое нечеткое, что захотелось приложиться головой об ствол, который находился за затылком: Не ешь собственную плоть. Это настоящая кровь Антон рухнул на колени, а грудь прострелило ужасной болью. И в следующее мгновение все стихло. – Пойдем от-тсюда, пожал-луйста… – Вова, словно не видя ничего необычного в поведении Антона, аккуратно, как мог, опустился на корточки рядом, одной рукой сильнее сжимая ворот чужой куртки, другой толкая Антона в плечо. – Ты ч-чего? Антон поднял взгляд, вдруг понимая, что видит четко и дышит не так тяжело. Больше не тянет вниз. Не давит сверху. Он осторожно поднялся на ноги, как можно внимательнее прислушиваясь сначала к своим ощущениям, потом – к тишине леса вокруг. О всем, о чем молчим. Взяв под руку Вову, который стоял очень близко и все сильнее пытался укутаться в его куртку, Антон огляделся по сторонам. Он не знал, с какой стороны был выход, и те ощущения, что помогли ему добраться до сюда, испарились бесследно, будто дразнили. И вдруг Антон понял. Он быстро опустил глаза на снежный покров, чтобы найти собственные следы. Но наткнулся только на идеальную белую поверхность. – Вов, ты видишь следы? На улице начинало темнеть, и серые тучи над головой с удовольствием этому способствовали. Вова прищурился, просматривая по кругу местность. – Н-нет. Куда нам идти? Он спрашивал так, словно был уверен, что Антон знает. Спрашивал и правда ждал ответ. Антон пригляделся получше к одному дереву, думая, что ему кажется. А потом, подойдя ближе, понял, что нет. Ствол вокруг оплетала тоненькая красная веревочка. А когда Антон посмотрел вперед, на соседнее дерево, то увидел, что на нем висит точно такая же. Ориентир. Антон смог сдержать истерический смешок, который так и рвался наружу, и повернулся к Вове, протягивая ему руку. Скорее всего это повесили местные охотники, чтобы лучше понимать, где они находятся. – Идем. Слово вылетело неуверенно, будто даже опасливо, но Вова шагнул Антону навстречу и взял его ладонь своей холодной. Ни перчаток, ни варежек у Антона с собой не было, и он очень сильно сейчас об этом пожалел. Они шли вдвоем, следуя за деревьями, на которых были веревочки, и Антон раз в несколько минут думал о том, в правильную ли сторону они двинулись. По ощущениям, прошло уже минут двадцать, а они все шли и шли. В тишине, страхе и общем желании выйти из этого леса поскорей. Было видно, что Вова устал, по тому, как он иногда замедлялся, чтобы выровнять дыхание, как спотыкался, когда не оставалось сил поднимать выше ноги, как неровно дышал. Антон все еще чувствовал страх, идущий от мальчика волнами, и истерическую панику, тени от которой так и остались в его перепуганных глазах. Сам же Антон как будто опустел. Было тяжело думать или обращать внимание на детали, оглядываясь по сторонам. Ему просто хотелось идти вперед, по этим дурацким веревочкам, и в конце концов оказаться в доме. Там обязательно сейчас переживают мама с папой, так еще и Тихонов видел, как он вылетел из дома как ошпаренный. Он не сможет перед ними нормально объясниться, да и сил уже особо не оставалось. Они просто шли вперед в полном молчании. Антон сжимал руку Вовы, который в ответ сжимал так же сильно, будто цеплялся за Антона и его тепло. И вдруг где-то вдалеке послышался хруст веток, вперемешку со снегом. А потом до Антона донеслись чужие голоса. Этот далекий, но все-таки шум, был такой неожиданной вещью, что и Антон, и Вова машинально дернулись. И чем ближе голоса приближались, тем ниже у Антона падало настроение. Он пока не до конца понимал, кому они принадлежат, но все-таки, где-то глубоко внутри, он мог догадаться. А когда обладатели голосов выросли перед ними, то Антон, под руку с Вовой, резко затормозили. И среди сгущавшейся темноты Антон, различивший знакомые лица, не знал, радоваться ли тому, что они встретили людей, которые могли вывести их отсюда, или рыдать от несправедливости. Бяша и Рома уставились на них во все глаза. Бяша первый отмер, выдыхая так резко и удивленно, что Антону захотелось заткнуть уши: это был первый звук за этот вечер среди деревьев, который был громче, чем звон собственного голоса. Рома же хохотнул тихо, пока его брови все ползли и ползли наверх, и переводил взгляд то на Антона, то на Вову. – Опача!.. Когда Антон не услышал приевшегося «на», то сначала не понял, чудится ему это или нет, и не собственный ли голос в его голове озвучивает собственные же фантазии, которых на самом деле нет. А потом понял. Рома с Бяшей-то знали Вову в лицо. И его одежда, которую Тихонов в классе перечислили сегодня раз пять, с надеждой, что хоть кто-то одумается и скажет, что видел пропавшего, говорила за себя. – Вы че?.. – все, что смог выдавить Рома. – Ахуеть. Антон посмотрел на Бяшу укоризненно и проговорил устало, практически шепотом, кивая на Вову: – Не выражайся. Бяша еще раз неверяще выдохнул, а потом они с Ромой будто по команде отмерли, резко делая шаг вперед. Вова дернулся, заходя за спину Антона, и не сказал ни слова. – Эй, ты чего? – Антон повернулся корпусом назад, все еще заслоняя мальчика. – Они свои. От этих слов захотелось передернуться и упасть на снег, вырезая вместе с этим себе язык, но… Вова был маленьким, ему нужно было услышать что-то одобряющее, и Антон мог это сказать. Лишь бы он не боялся. – Да-на… Мы свои-на!.. – Бяша попытался быстро сориентироваться, подстраиваясь под Антона, и сам, не желая этого произносить, подозрительно посмотрел на Антона. Петрову не понравился этот взгляд. Если они неправильно поймут и подумают, что он сделал что-то с Вовой и наткнулся на них по чистой случайности, оборвав все свои планы, то… О боже. Это ведь правда так могло выглядеть. Тем более это Бяша и Рома, которые никогда не встанут на сторону Антона и… Блять. – Я не… Голос предательски скакнул, а Антон остановился, не зная, что сказать. Голова была словно забита опилками, и из шланга, который туда кто-то поместил, постепенно лилась вода. «Я не крал его»? «Я сам тут случайно оказался»? «Я...» Везде это дурацкое «я»! Все, что он скажет сейчас, будет звучать нелепо! Кто ему поверит в то, что он просто бежал по лесу в странном приступе и наткнулся на Вову?! Но Рома с Бяшей вместо того, чтобы сейчас закидывать вопросами, в этот раз – аккуратно ступили в сторону неожиданных путников. – Вы как тут оказались? – в голосе Ромы так и сквозило недоверие, и он, сделав еще шаг, потихоньку заглянул за спину Антону. Вова в этот раз не шарахнулся в сторону, но и выходить не хотел. – Слышь малой, мы из школы твоей. Не шугайся ты так. – Щас темнеет уже-на, может, не узнал просто. – Бяша снова покосился на Антона, щурясь. – Давайте с этим позже разберемся. Выведите нас отсюда. Говорил Антон устало, тихо. И видимо что-то в его интонации такое пробилось, что Бяша сразу же кивнул, оттягивая рассматривающего мальчика Рому. И они вчетвером пошли, глотая неуютную тишину. Только через некоторое время, когда земля под ногами стала тверже и деревья больше не были такими густыми, Бяша повернул голову к рядом идущему Антону. – Что вы вдвоем… ? – он не закончил предложение, но Антон прочитал все по его неуверенному тону. И не знал, что следовало сказать. Его же сочтут за сумасшедшего, и тогда точно они его сдадут милиции… – Он нашел меня… Вовин голос тоненькой флейтой ворвался в вставшую тишину. Рома с Бяшей неуверенно посмотрели на мальчика, будто пытались понять, насколько искренно он говорил, а потом перевели одновременно взгляд на Антона. И либо страх, который точно все еще присутствовал на его лице, либо измученность, смешанная со странной болью в его глазах, подействовали на них. Они ничего не сказали, только отвернулись медленно, все еще шокированно, и по очереди заторможенно кивнули. А Антону стало интересно, о чем они сейчас молчат. О чем молчит каждый из них. Что видел Вова и что пришлось ему пережить за эти несколько часов, о чем подумали Рома с Бяшей, как только увидели Антона под руку с пропавшим мальчиком, и о чем думают сейчас, что скрывал Антон от себя же и почему не мог заглянуть глубже, чтобы все понять… Скорее всего, уже поздно, и мама снова переживает за него… Снег, словно из ниоткуда, осел на щеках, сразу же тая и после себя оставляя мокрый след. Молчание прерывалось только ветром, который еле слышно свистел в воздухе. Который будто знал, о чем они молчат. О всем, о чем молчат.

Мы никогда не будем возле