Wild soul

Первым, что почувствовал Антон, был холод, внаглую проникший под кожу. Обманчиво-нежное ощущение, которое оплело все тело, излучало едва легкий морозец, больше походивший на аккуратные кончики игл, которые то поочередно, то одновременно с чувством прикасались к коже. Антон открыл глаза не сразу. Поначалу он просто лежал, ощущая все, что происходит вокруг и вслушиваясь в глухие звуки, исходившие ото всюду одновременно. Когда, по его ощущениям, время стало более липким, что Антон странным образом мог реально ощутить на своих руках, погруженных в холод, что-то, словно невесомый ветерок, засвистело прямо рядом с его ушами, закружилось неуловимым танцем вокруг его головы. И тут же стихло. И забрало какую-то частичку его с собой, в темноту, холод и… пустоту? Бам-бам – стучал пульс в ушах, совершенно ровный, непоколебимый. Бам-бам – нашептывал собственный голос. Секунды, которые Антон отсчитывал в своей голове, отдавались эхом в опустевшей черепушке. В такт пульсу они улетучивались все дальше и дальше в темное пространство, скрытое от него за собственными же закрытыми глазами. Где-то на двухсотом ударе сердца, смешанного с мысленном счетом, все стихло. Не сказать, что и до этого звуков было много, но сейчас – все замерло. Вместе с Антоном, который так и не пошевелился за это время ни разу. Вместе с его счетом. Вместе с его сердцем. Антон, чувствующий опасность и в то же время понимающий, что она ложная, и ничего ему не грозит, догадался, что это был своеобразный намек. Открыть глаза. Может, протянуть руку… Но зачем? Страх говорил за Антона. И параллельно прибивающееся к порту его сознания «что-то» пыталось этому помешать. Будто не хотело чувствовать робость в Антоне, в его бездвижном молчании слышать отголоски нежелания и видеть в нем самом неуверенность. Прислушиваясь к тишине, Антон прислушивался сам к себе. И чем глуше становился пульс, тем больше просыпался необоснованный интерес. И в какой то момент этот интерес перевесил сомнения, плескавшиеся в его голове, разрушая остатки неуверенности об углы любопытности, которые постепенно, минута за минутой, выстраивались в запутанный лабиринт. Антон не хотел в нем бродить. Поэтому аккуратно поднял веки, щурясь, будто ожидал резкой подстроенной атаки. Но ничего не произошло. Так же ничего не произошло и когда он полностью открыл глаза, понимая, что здесь нет определенного источника света. Если быть точнее, то его не было вообще. Антона со всех сторон окутывало черное пространство, и не единого проблеска других цветов. Здесь не было границ, только бесконечные тёмные стены, на ощупь кажущиеся совершенно ненатуральными. Нематериальными. Эти далекие стены, до которых, казалось, идти и идти, расплывались на глазах, исчезали. Становились… никакими. Потому что пропадали совсем. И за этими стенами простилалась такая же чёрная пустота, от которой все больше и больше болел глаз. Вглядываться в такое было не то, что больно. Невозможно. Больше это пространство походило на неконтролируемое место из кошмара, которое не имело постоянного состояния: оно расплывалось, тянулось, исчезало и достраивалось само по себе. Когда ты смотришь наверх, то видишь темноту. Когда ты смотришь по сторонам, ты видишь темноту. Когда ты смотришь вниз, ты видишь темноту. Но будто стоишь не на твёрдой поверхности, а на уязвимом, прозрачном и желейном, черном пространстве. И если ты смотришь вверх, вниз или по сторонам – ты теряешься. Именно потому, что все черное. Ты не можешь быть уверен, куда смотришь. Чернота обманывает тебя. Твой мозг поддается. Твой мозг… В темноте, словно дома Антон дернулся всем телом. Над его головой пронесся голос, такой… Такой странный. Такой давящий, такой… Никакой. Словно несуществующий. Словно абсолютно пустой и отрешенный. Который все же кому-то принадлежал. Пролетел в пространстве со всех сторон одновременно. И в агонии, как в гробу Антон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но… Его перебили. Позовешь – отвечать не буду Не станешь – вступим в борьбу Заозиравшись по сторонам, Антон не смог выцепить ничего. Только ебаные стены, покрытые сотнями слоями страха и паники, все сдвигались и сдвигались. И он не мог понять – от него или на него. Наверное, все сразу. Кликнешь тихо – эхом взорвется, Крикнешь громко – связки порву, Убежишь, как, робея, девчонка, Прошепчет громко мольбу. Ощущая странное, будто подселенное кем-то желание обернуться, Антон прикрыл глаза, чувствуя, как снова начинает паниковать. Вновь озираясь по сторонам, он избегал очевидного – повернуться назад. Потому что чувствовал спиной чье-то присутствие. Чувствовал чужой, словно и неживой вовсе, взгляд, с нежностью и вместе с этим с горящим голодом блуждавший по его уязвимой открытой спине. Слышал собственное дыхание, мешавшееся со страхом. И как будто. Как будто что-то коснулось его души. Знакомое. И вселило слабую уверенность. «Ты не умер» – шепнуло издевательски. И не умрешь Антон обернулся медленно, без той резкости, которая сидела в его конечностях, и замер, вглядываясь вперед. Вслед своим девственным страхам Пространство снова начало разъезжаться, словно пластик, который плавился под сильным жаром, и одна из стен медленно отъехала в сторону, немного открывая Антона обзор за тем, что было за ней. Но Антон ничего такого не заметил. По началу. А потом задержал дыхание, пытаясь понять, мерещится ему или нет. Там, наполовину скрытой нетвердой стеной, стояла уверенно человеческая тень. Антон не мог понять, сколько метров хотя бы примерно разделяло их – пространство было абсолютно невосприимчивым, но отчего-то он могу знать точно, человек какого телосложения там стоит. Мог чувствовать рост – не видеть. Словно между ним и этой тенью провели нить, завязав ею запястья. Тень стояла, не двигаясь. И тогда Антон пригляделся внимательнее. И сглотнул вязкую слюну. Тень улыбалась. Антон не знал, как понял это. Он просто… видел. Видел ненастоящий рот, который растянул невидимые губы в жуткой, но в то же время мягкой улыбке. Петлю на шее предпочтешь ты серпу Теперь Антон слышал. Точно слышал, откуда именно идет звук. От тени. Она не переставала улыбаться. Не переставала пялиться на Антона, не моргая. Хотя глаз он тоже не видел. Тень говорила с ним. Обращалась к нему. Дразнила. Грубо толкая монаха Тень сделала шаг вперед, и первым порывом Антона было отшатнуться, но неустойчивость под его ногами, которая была мягким полом, почему-то уверила, что делать это необязательно. Ему ничего не угрожает. Тень сделала еще шаг, и Антон напрягся, чувствуя, как собственные мышцы, будто под чье-то силой, сами по себе пытаются расслабиться. Гнусное слово прошепчешь попу На секунду все замолкло. Бестельные звуки черных подвижных стен стали приглушенными, будто те и правда были сделаны из желе. Тень махнула рукой. И Антон услышал в своей голове голос. Или в пространстве? Сначала он упорно его игнорировал, блокировал доступ к своим мыслям себе же и прилагал слишком много усилий, чтобы сконцентрироваться на тишине. А потом ему вдруг надоело. И он ослабил защиту. И услышал. Голос – будто никакой – окутал его. Понравилось? Я сам написал И все. Снова тишина. Никаких угроз, криков – ничего. Тень стояла и все также улыбалась, и почему-то Антону совершенно не хотелось ей верить. Все это странно. На скорую руку, конечно, но да ладно Молчание. Можно ли было это назвать молчанием? Если они и так молчат, даже когда кажется, что их голоса исходят точно из их рта, но на самом деле нет? Наверное, больше подошло бы слово тишина. Понравилось? Антон нервно выдохнул. Что за детский сад? – Ты кто? – Антон чуть нахмурился, когда услышал, что его собственный голос, на фоне чужого, показался слишком слабым и дрогнул. Тень, казалось, улыбнулась еще больше. А потом перестала улыбаться вовсе. Антона бесило, что он не мог видеть лица. Не мог видеть ничего. Кругом была эта идиотская чернота, и даже человек, который находился прямо перед ним, тоже, блять, был черным. Ни одной эмоции он не мог из-за этого увидеть, абсолютно ничего. И если видел, то только потому, что ему позволяли это видеть. Та же улыбка, словно самая настоящая усмешка, не была искренней – Антону дали ее увидеть. Всему свое время – Что тебе надо? – стараясь сделать свой голос тверже, Антон только разочаровывался в своих потугах. Он был на нервах. Он был напуган. Может, он спит? Может все это нереально и лишь плод его воображения? Отчасти Тень легко пожала плечами, будто для неё эта тема была абсолютно обыденной. А Антон шокированно уставился на нее. – Ты еще и в голове моей копаешься? Тень снова улыбнулась. Тебя на эту мысль пробило только сейчас? И Антон, хоть и не желал, но все же согласился. То, что происходит – слишком странно. Как будто тот факт, что его мысли могут быть слышны, мог ухудшить ситуацию. – Где я? Тень качнула легко головой, будто не видела в этом ничего такого. Некоторое время они молчали, и Антон, боясь заговорить снова, просто смотрел на неё, не моргая, будто это могло ему как то помочь или дать ответы. Он не обращал внимания на то, что его вопросы так и остаются без ответа, единственное, чего он хотел – вернуться. Вернуться в школу. Даже если это и значило, что вернуться к Роме. Не переживай на счет него Антон нервно сглотнул. Ты сейчас просто без сознания – Просто? – обманчивое спокойствие в его голосе вот-вот грозилось разразиться бурей, и натянутые нервы, которые были на грани того, чтобы порваться, словно металлические нити оплетали изнутри. – Просто?! Да кто ты так… Тень выставила перед собой руку, прикладывая к губам указательный палец, и Антона будто физически остановил этот жест. В районе шеи сдавило, а губ и правда будто коснулась чья-то холодная кожа. Бесишься? Тень в этот раз не улыбнулась, но Антон будто увидел, как дрогнули в порыве губы. – Если ты не скажешь, кто ты, блять!.. То что? – спокойно перебили его. И Антон замолк, чувствуя, как напор спадает. Как и его уверенность. И правда, что он мог сделать? Ты бесишься, потому что не знаешь Хотелось подойти и врезать. Хотелось как-то навредить. Заткнуть этот мертвецкий голос. Но Антон не мог – хотел, но чувствовал, что нельзя. – Чего не знаю? – он пытался показать голосом, что недоволен, пытался дать понять, что ему противно. Но тени будто было по боку. Всему свое время – Отпусти меня. Тень, будто даже разочарованно, покачала головой, и Антон почувствовал злость внутри себя. – Только попробуй сказать что-то про «всему свое время»! – на последних словах он не поскупился на глупые кривляния. А тень даже не реагировала на такую эмоциональность. Спросила спокойно, будто издевалась, но не намеренно, и у Антона словно дыхание замирает от такой наглости: К Пятифану хочешь? – Что ты… Я знаю Голос – будто успокаивает ребенка. Знаю, что он тебе небезразличен От такого заявления у Антона воздух поперек горла встаёт, и главное – внутри опять что-то бурлить начинает, злое, импульсивное и неконтролируемое. Он уже хочет открыть рот, чтобы начать свою злостную тираду, хочет уже ступить вперед, чтобы ухватиться хотя бы за что-то от этого тёмного силуэта, и плевать, что могло бы быть дальше. Но не успевает, потому что тень снова опережает его. Не в том смысле, что ты подумал И опять эта интонация, будто с ребенком общается. А в том, что тебе не все равно Тебе надоела его тупая ненависть, и ты хочешь с этим что-то сделать. Ты хочешь избавиться от его внимания Сквозь строк Антон прочел то, что не было озвучено. «Хочешь избавиться от него». По спине побежали мурашки. Не хочешь, чтобы он смотрел на тебя с таким отвращением. Ты боишься осуждения. Это осуждение в его глазах изводит тебя И ты хочешь, чтобы это кончилось Потому что тебе небезразлично чужое мнение Особенно такое влиятельное – Что за хуйню ты… Я же прав? Антон замолчал. И задумался. Но тут же откинул это, потому что это не то, что его сейчас волновало. Об этом будет куча времени размышлять потом. – Где мы? С Ромой? На поле боя, полагаю Имя Пятифана из чужих ненастоящих уст показалось странным и далеким. Антон не оценил юмора. – Где я? Тень отступила на шаг, и Антон почувствовал такое яркое удивление, что сам не ожидал. Тень сделала еще шаг назад. А потом проговорила, словно ни в чем не бывало: Я слишком рано Я ошибся Антону показалось, что тень еще хотела добавить что-то вроде «прости» или «я не подумал», но не успел и слова в ответ сказать, чего-то спросить, как все вокруг стало меняться. А так хотелось. Так хотелось зацепиться за чужую темноту и не позволить ей играть с Антоном как с игрушкой. Он будто начал падать, под ногами нетвердость рушилась, стены отступали все шире и шире, а потом… Але! Сука, ты… Вдох. Антон распахнул глаза, сразу же жмурясь от яркого источника света, который кто-то сейчас держал в сантиметрах от его лица, и в следующую секунду откинулся головой обратно на твердую поверхность. Перед глазами все плыло, будто ему туда залили хлоркой, и воздух, по сравнению с тем, что был там, показался слишком свежим. Эта свежесть ударила по его легким и сразу же окутала, заставляя трезветь. – Блять, ну наконец-то! Я заебался уже нянькой твоей тут быть сука… Рома, совершенно не церемонясь, отшвырнул маленький фонарик, даже не утруждаясь выключить его, и сразу же сделал несколько шагов назад, в конец помещения. В горле сухо… В глазах мокро. – Че с тобой блять, мученик ебаный? Воды бы сейчас. И воздуха свежего… – Але, я с кем разговариваю? Ммм, плечо болит… Почему тут так светло? – Сука! Рома подхватил первую попавшуюся книжку с стоявшей сзади полки и швырнул ее в Антона, не жалея силы. В ту же секунду Петров подскочил, как ужаленный, и, будто заново рождаясь, сделал такой резкий и сильный вдох, что и без того ватная голова пошла кругом. Озираясь по сторонам, Антон грубым движением стал растирать уставшие отчего-то глаза, и его разочарованию не было предела, когда, вернув себе возможность видеть, нацепив очки, он постепенно начал осознавать. Рому в этот момент он не замечал, может, даже специально игнорировал; голова в первые секунды пробуждения вдруг стала так сильно гудеть, что Антон подумал, что снова теряет сознание. Но буквально через несколько секунд, наполненных его глухим нервным дыханием, все пришло в норму. В помещении, непривычно освещенном уличной белезной, создающейся благодаря снегу за огромными окнами, повисло молчание. Антон чувствовал, как его профиль прожигают подозрительным взглядом, и он, отвернув голову, ощущая при этом легкую боль в шее, прикрыл глаза. – Пялишься. Голос был хриплый и тихий, прилагать усилия, чтобы звучать хоть немного громче, не хотелось совсем; Антон не понимал, чего ему сейчас хочется больше: закрыть глаза и предаться спокойной дреме, или же выпустить свою нервозность на Рому, который сейчас так удобно стоял неподалеку. Стоял и, блять, смотрел, как обычно – так, что гадать, о чем он думает, не приходилось. Хотел, как обычно, доебаться с ровного места. С ровного ли? Антон упорно игнорировал то, что услышал от тени минутами ранее. Игнорировал то, что в принципе ее видел. – Заебываешь. Рома ответил не сразу, с надменными нотками в тоне. Антон провел рукой по лбу, даже не вслушиваясь в чужой голос, и ощутил, насколько взмок его лоб. Влажная прядка на это действие выбилась из челки и упала на кожу. Какое то время было очень тихо. Когда, как показалось Антону, помещение опустело, и стало на одного человека меньше, он все же заставил себя отвернуть голову от стены. И наткнулся на внимательный и в то же время пустой взгляд. Показалось. Не ушел. Антон отвел глаза, щурясь от яркого света, и стал медленно осматривать комнату, в которой оказался. Почти сразу же стало понятно, что это медпункт. С такими огромными окнами? Какой ужас. – Станешь блять говорить или так и будешь лежать как мертвый? Антон не ответил, только внимательнее, сам не зная зачем, стал вглядываться в широкое окно, занимающее больше половины высоты стены. – Сука, фонарь, если ты блять не заговоришь, тебе реально скорую вызовут. Рома оторвался от неустойчивого стеллажа, на который опирался, и, сделав пару шагов вперед, поднял книгу, которая скатилась с Антона ранее. Небрежно осмотрев ее, он, особо не целясь, швырнул ее в ноги Антону. – Зачем здесь такие большие окна? Антон все так же не смотрел на Рому, но практически смог почувствовать, как колебнулся воздух, когда тот вскинул руками: – Он говорит! Но отвечать, очевидно, не собирался. И что-то, двигаемое таким очевидным игнором, подпитываемым сплошным негативом, казалось, на обычный вопрос, в Антоне щелкнуло в этот момент. Что-то заставило его грудь опустеть и в горле сделаться сухо. Тень была права. Антон не хотел так. Не хотел иметь в вечных врагах людей, которых все в округе боятся. Боятся их авторитета и того, что, наверное, они могут сделать. И что еще неприятнее – в большинстве случаев они хотят это делать. Делать людям больно, обвинять в том, что они сами себе надумали. Быть грубыми. Дикими. Антон устремил взгляд в белый потолок, на секунду мысленно благодаря неизвестно кого за отсутствие характерного запаха медикаментов, как в больнице. И спросил совершенно не то, о чем думал, сам даже, кажется, не понял, как вообще вспомнилось среди прочего сумбура: – Что Семен вам сказал про меня? – и поднял голову, надеясь, что шея его не подведет. Когда Рома только с подозрением и лёгким раздражением посмотрел на него, понял, что ответа так и не дождется, сколько бы не спрашивал. – Что, насколько неправдоподобно, что аж стыдно? Или все еще размышляете, стоит ли этого того, чтобы еще раз меня отмудохать? Антон говорил это, снова устремив свой взгляд в потолок. Потому что ничего, кроме отвращения к этим идиотам, он не чувствовал. Тем более сейчас, проговаривая то, что варилось в его голове. Он не понимал, что за детский сад. Почему они послушали Семена, который толком то с Антоном даже не контактировал, почему не могут сказать прямо и узнать у Антона лично, правду говорит Семен или нет? А вдруг он вообще блефует? Пришел к своим, сука, сраным повелителям, без слов которых он и шаг сделать боится, и нажаловался, как ребенок, у которого отобрали игрушку. Антон не ожидал услышать ответ и на этот вопрос, ему было изначально понятно, что говорить с пустотой будет куда перспективнее, чем с Ромой, но пропустил вдох, когда Рома все таки, подождав с минуту, заговорил. Будто бы даже и без наезда особого, без той желчи, что льется из него постоянно: – Ты уже получил свое за это. – И Антон офигел, когда дальше в чужой интонации услышал самую настоящую неуверенность, – Мы… – он замялся, – мы теперь не знаем, насколько честно это было. А Антон только усмехнуться неверяще смог, все тому же потолку. Рома? Говорит что-то про честность? Захотелось даже рассмеяться. И что там Семен такого придумал, что заставил сомневаться даже самого Рому? – Ну так узн… Рома перебил его, будто даже не собирался слушать, и Антон не понял, что чувствует, слыша эти жалкие потуги говорить спокойно, пряча мешающиеся сомнение и явно адресованное лично Антону отчуждение: – Катька уехала на пару дней. Нам сразу у неё надо было спросить, но мы чет не... – он снова замолчал, злобно выдыхая, будто то, что он сейчас объясняется перед Антоном, унижало его эго задиры, и делать ему это совершенно не по нраву; как будто был убежден, что ничего Антону не должен. Но все же, через силу, что Петров слишком хорошо слышал, закончил, – Не додумались сразу. Голова казалась слишком грузной, даже для лежачего положения. И чем больше Антон прогонял диалог в мыслях, пользуясь вставшей тишиной, тем больше вопросов у него появлялось. «Ты уже получил свое за это» Что. Это. Нахуй. Значит. Антон готов был прямо сейчас свирепеть, хотел кинуться на Рому, чтобы избавить его от всех этих тупорылых коллизий, которыми он управляет, в которых заставляет тонуть. Получил свое? За то, в чем они, блять, даже не уверены? И все из-за тупорылого Семена! Причем здесь вообще Катя?! Опять голова болит… Антон потер виски, пытаясь максимально осторожно подняться. Бросив быстрый взгляд на Рому который все также с отрешенным пустым взглядом наблюдал за ним, будто свысока, он облокотился о холодную стену спиной и выдохнул, снова смотря в глаза Роме. В них прочитать можно было ровным счетом ничего. – И что, ноль вопросов? Ни одного блядского выебона? – Он как то криво улыбнулся, будто все еще не вышел из своих мыслей. – Ни одной догадки? Антон только выдохнул разочарованно. Ну к чему это все? К чему? Сначала обвинить, потом обвинить в том, что Антон не понял, в чем обвинение, а потом допросить, почему он не понял? Как же это несерьезно и глупо. – Ты хочешь поиграть в «угадай почему ваша свора меня ненавидит, и причем же тут Катя»? – Рома стоял, как замороженная статуя, которой плевать на все, и даже глазом не моргнул ни на одном слове Антона, будто все, что тот говорил – жалкий писк, не достойный внимания. – У меня болит голова, и вообще… – Мне похуй. Антон резко замолчал, словно трезвея, поднял взгляд на Рому, который с некой стойкостью сложил руки на груди и сейчас еле заметно язвительно кивал, в каждый микро-кивок вкладывая отборную порцию неприязни. От него так и разило антипатией вкупе с тотальным похуизмом. Но Антон почему-то чувствовал что-то, спрятанное под этой сучьей натурой. Что-то, что заставило Рому сомневаться ранее. Он явно не хотел этим светить, но Антон смог за это ухватиться. И теперь вряд ли отпустит, пока не узнает, что все это значит. – Знаешь, я тоже не горю желанием с тобой общаться. – Антон посмотрел Роме в глаза, – Видишь это? – он указал на щеку, на которой уже не так сильно, как раньше, но все еще виднелась тоненькая полосочка, выбивающаяся на бледном лице своей розоватостью. – Я каждый день смотрю на эту царапину и думаю, чем же я, блять, это заслужил. – Голос опасно дрогнул, и в голове, против воли, сами вырисовывались картинки того вечера, – Чем заслужил нож на своем лице взамен на извинения. – Чувствуя, как противный ком начинает формироваться в горле, Антон сглотнул и постарался уйти от этого ощущения. – И еще о том, как сильно меня тошнит от вас. Прикрыв глаза, Антон не надеялся ни на что. Ни на один блядский ответ, который даже если бы и последовал, то нес бы в себе только издевку. Ему надоело это слушать, ему надоело это видеть. Но… В следующую минуту все таки открыв глаза, влекомый интересом к чужой реакции… Не поверил своим глазам. Рома не отвел взгляда, будто это могло его принизить. Но в них кое-что изменилось. И то, что он, хоть и с присущей ему грубостью, но кусал нервно губу, кричало об этом. И Антон понял. Рома колебался. Антон читал стыд в его глазах. Впервые. Стыд в темных, болотных, хищных глазах. Колебался, потому что сам не мог понять, где во всем происходящем логика. Честность. Истина. А потом… Потом вдруг это все пропало. Рома снова закрылся в себе. Хоть Антон и мог видеть его очевидные метания – он закрылся. Не стал давать волю своим сомнениям. Которые, конечно, для него были спонтанными. Неправильными. – Тебе повезло, что Бубен дотащил тебя до больнички, – его голос чуть стих, но в глазах восстановилась холодная стена, которую Антон все время лицезрел. И нельзя было описать разочарования, которое проехалось по Антону массивным катком. Рома поддался своему «статусному», своей притянутой за уши ненависти к Петрову. И сдался, все таки ставя себя выше, чем свою совесть. Которая, как оказалось, есть. Есть, хоть и прячется по его же воле глубоко. Сдался, хотя был так близко к тому, чтобы впервые проявить свою человечность. Антон встал, игнорируя легкий дискомфорт в теле, и отвернулся от Ромы, начиная шагать к окну. Разочарованно, даже с нотками отчаяния, практически прошипел, поднимая руки вверх и тут же их опуская: – Какой к чертям Бубен? Какого хрена он еще не ушел? Какого хрена они оба еще не ушли? Рома почему-то опять замолчал, и Антон уже не знал, как трактовать это. Раньше это делать было легче: когда Рома замолкал, не смотря на это, все становилось на свои места. Потому что даже если он и молчал, то его агрессия, которую было невозможно не учуять даже находясь за километры, отравляла собою воздух, заставляла задыхаться. А сейчас молчание было самым обычным, и ничего, кроме него, не было. Антону даже снова показалось, что Рома ушёл, но понимал, что это не так. Уж лучше бы ушел. – Наш тип, которого я за тобой отправил. «Наш тип, которого я за тобой отправил» «Наш тип, которого я за тобой отправил» Антон смотрел в окно и просто думал, особо не напрягая мозг – совершенно не хотелось сейчас мучить свои извилины. Поэтому, чтобы наконец добраться до настоящего смысла этой фразы, потребовалось на протяжении некоторого времени по кругу прогонять ее в мыслях. «Наш тип, которого я за тобой отправил» Антон вгляделся в небо, одновременно пытаясь воспроизвести в памяти тот кусок вечера, который следовал за фееричным завершением драки; пытался вспомнить хоть одного человека, подошедшего к нему, с таким странным прозвищем «Бубен». Но, только спустя несколько минут, понял, что бесполезно вспоминать то, чего не было. Поэтому, пожав плечами и надеясь, что это не у него проблемы с памятью, безразлично проговорил: – Никакого Бубна там и в помине не было. Чужое прозвище он почти выплюнул, не скрывая своего недоверия. Рома сначала ничего не говорил, а потом, видимо, полностью переварив слова Антона, тупо переспросил: – Че? – Никакого Бубна, – Антон развернулся к Роме, чтобы тот понял, что он не шутит, – не было. Рома молчал, заметно нахмурившись. А потом, как-то странно посмотрев на Антона, будто пытаясь уличить его во лжи, переспросил: – За тобой никто не пришел? И у Антона потихоньку начали крутиться в голове шестеренки, объясняя Ромину реакцию. Кажется, эта ситуация никогда не перестанет обрастать все новыми и новыми сведениями. Рома, получается, отправил какого-то парня за ним, который в итоге до самого Антона то, в итоге, и не дошел. Антон выдавил что-то, совсем не похожее на улыбку. – Нет, – видя, как Ромины глаза слегка округлились от такого ответа, он испытал приятное чувство, подсказывающее, что Рома сейчас, не ожидавший подставы от «своего», испытывает нечто, так сильно похожее на вину. И это, наверное, стоило того. – Меня нашли какие-то парни… нездешние, как я понял. Я отрубился до того, как мы все познакомились. – А через секунду, не зная зачем, добавил, – Я их больше не видел. Реакция Пятифана снова удивила расслабившегося Антона: отведя хмурый взгляд в стену, он о чем-то глубоко задумался, и Антон, опустив вниз глаза, заметил чужие, едва видимо сжимающиеся кулаки. Антона вдруг осенила догадка: – А Бубен этот твой случайно не тот, что… Полину увел? Рома снова перевёл на него взгляд, но ответил не так быстро. И что-то подсказывало Антону, что он был все еще в своих мыслях: – Да. Антону вдруг стало интересно, как после того вечера Рома смог поговорить с Полиной и смог ли вообще. Из этого вытекла мысль о том, что он так и не рассказал ей о том, что произошло, хотя обещал еще… Да сам он уже не помнит, когда обещал. Единственное, что помнит – что обещал. И снова облажался сегодня перед ней. В этот раз, там, в коридоре, она звучала и правда не так дружелюбно, как до этого, и что-то Антону подсказывало, что перед ней необходимо извиниться. И все из-за Ромы. Как обычно. Антон не хотел ни о чем думать. Не сейчас. Позже он обязательно к этому вернется, постарается разложить все по полочкам: что, видел, что слышал, что чувствовал… Сейчас не хотелось. Совсем. Сил на это тупо не оставалось. Прошло минут пять, но никто больше не заговорил. Хотя им, наверное, теперь всегда будет о чем поговорить. Даже если и тупые подъебы – в списке тем. Просто Антон не знал, насколько серьезно настроен Рома. И удастся ли им повторить когда-нибудь диалог, подобный тому, что произошел сейчас: да, может не такой дружелюбный, зато без кулаков. Зато без причинения вреда. Зато без бесконечных оскорблений. И почему-то Рома все еще не ушел.

***

В школьных коридорах было слишком тихо, даже для урока – даже из кабинетов, в которых обычно должно происходить активное и агрессивное обучение, не доносилось ни звука. Антон, бесцельно скитающийся по школе, пару раз наткнулся на учителей, имена которых он еще не успел запомнить, и все они куда-то то спешили, то спокойно шли, листая журналы, очевидно, с оценками. Никто из них Антону и слова не сказал, не торопился отправить его на урок. Антон с большими усилиями пытался вспомнить, какой сейчас должен идти по расписанию урок, но не для того, чтобы благородно туда пойти, а чисто из интереса. По большей части этот интерес представлял собой набирающее обороты желание увидеть Полину и наконец-то поговорить с ней. Он чувствовал себя безумно виноватым. К тому же, он имел полной право идти домой. Даже не так – он должен был идти домой. Когда медсестра все-таки соизволила вернуться, нарушая давящую тишину, которая издевательски разместилась между Антоном и Ромой, она выгнала Пятифана, и тот, совершенно не имея ничего против, шустро выскользнул из душного кабинета. Медсестра, которая представилась каким-то странным, наверное, нерусским именем, которое Антон и не старался запомнить, даже особо не разговаривала с Петровым. Она то целилась в него глазами, внимательно щурясь, то, что-то бормоча себе под нос, листала свою толстую книженцию, которую она притащила с собой. Через пару минут она достала, будто фокусник, из ниоткуда градусник и вручила его Антону с таким видом, будто пыталась за что-то пристыдить. Антон, в принципе, не обращал на тетку никакого внимания – он слишком выдохся. Когда на градуснике не поднялось больше тридцати семи, – Антон не успел нормально рассмотреть, потому что медсестра вырвала градусник из рук, как только он его достал, – та мученически выдохнула, все же задала три-четыре вопроса и, с умным видом кивая, просто написала ему записку, чтобы на охране его пропустили домой. В ней, в общем-то, и не было никакой нужды. Эти записки никто никогда не проверяет, и все ученики спокойно ходят туда-сюда, а старичок, который должен за всем этим следить и вроде быть в ответе, сидит и читает анекдоты в своих старых газетах, которые, кажется, не кончаются у него никогда. Да и домой Антон сейчас не собирался, даже если бы его сама медсестра пошла провожать до выхода. Он не хотел снова возвращаться с плохими новостями и пугать маму, даже если и пришлось бы врать про обычную температуру. Он может переждать некоторое время в школе, хотя бы еще урока два, а потом что-нибудь придумает. Плюс папа еще должен за ними с Олей заехать по окончании уроков, и, если Антона опять с ними не будет – это создаст еще один повод волноваться. Часов, как назло, поблизости не было, поэтому приходилось опираться на свои ощущения, и, немного подумав, Антон решил, что до конца урока еще довольно много времени. После – он найдет Полину, извиниться перед ней, пригласит в гости после уроков, чтобы наконец ей все объяснить… А там решит, что делать дальше. Единственным местом, где можно спокойно, без лишних глаз преподавателей, скоротать время, Антон посчитал туалет, куда и отправился. Он не знал, сколько именно времени ему надо провести вот так, наедине с собой и своими мыслями, поэтому просто старался не думать. Ни о чем. Хотя и понимал, что буквально несколько минут в окружении собственных демонов, тишины и спокойствии, – и не думать уже не получится. Он слишком хорошо себя знал, чтобы это понимать; и еще лучше понимал, что противиться этому абсолютно бесполезно. Так же, как противиться, например, болезненному желанию спать, после нескольких бессонных ночей. Антон был рад, что в уборной никого не было, и надеялся, что сюда никто и не забредет в ближайшее время. Никакие Семены, Ромы или Бяши. Лишь духота едва заметно сковывала горло. И как показывал опыт – это не лучшие условия для Антона, находившегося в размазанном состоянии. Именно поэтому он, даже с какой-то резкой злостью, еле уловимой, дернулся к окну, хлипкому и старому, и, дернув на себя ручку, открыл его нараспашку, слыша тихий скрип. С улицы сразу же полетел морозный отрезвляющий воздух, и несколько снежинок с карниза приземлились на подоконник, тут же тая. Антон сомневался в прочности подоконника, на который собирался запрыгнуть, но ничего лучше придумать не мог. И не хотел. Ему бы оказаться поближе к открытому окну – как можно ближе, и вдохнуть свежий зимний воздух. Охладить напряженное тело и проветрить загруженную голову, которая грозилась вот-вот начать мозговой штурм. Первое время Антон пытался сдерживать его, но когда давление от этого стало ощущаться только острее, он сдался, сраженно качая тяжелеющей головой. И пустился по закоулкам своих же мыслей. Сначала это даже впервые показалось бессмысленным, а потом… Потом что-то щелкнуло внутри, и Антон, вдыхая носом холод, не мог больше сидеть с пустой головой. Тень. Вот, что его так тревожило. Что высасывало силы, даже если и казалось, что все на время успокоилось. Антон вспомнил чужой, будто ослизлый, силуэт, и поморщился, как от резкого запаха гнили. Может, ему даже показалось на секунду, что он и правда его почувствовал. Вспоминая свою первую реакцию на нее, Антон удивился тому, как несерьезно он к этому отнесся. Он как будто спал: где-то на задворках сознания понимал, что это все не по-настоящему, а лишь у него в голове, но все-таки это и пугало. Что это было у него в голове и ощущалось так, будто все на самом деле. Он вспомнил черный, которым был пропитан воздух. Которым было пропитано все. И в голове проскользнуло опасение, что закрывать по ночам глаза ему теперь будет менее уютно. Вспомнил стены, которые двигались как живые организмы, принадлежащие угольному пространству. Окутывающие даже на расстоянии стены. Нестабильные. Они двигались свободно, желейно, будто не куда им было спешить, и, проплывая мимо Антона, оставляли жуткий шлейф пустоты. Антон пытался изо всех сил в правильном порядке расставить события, но постоянно путался. То на первый план у него сразу же вываливалась тень, то он сцепился с Ромой, то только открыл глаза, и непонятно где – в медпункте или… там. Он сам закрыл глаза, чтобы попробовать лучше сконцентрироваться, и тихо выдохнул, когда кроме привычной темноты не увидел никаких кошмарных образов. Из окна хлестнул порыв ветра, и по коже побежали мурашки. Тонкая рубашка не сохраняла тепло и не спасала от холода, но сейчас Антона это не волновало. Все нормально. Соберись и вспомни еще раз. На эти слова в мыслях иронично улыбнулась тень, и Антон дернулся, слегка ударяясь о холодное окно. Сквозняк, который у подоконника спускался ниже к полу, щекотнул свисающую ногу. Антон за закрытыми глазами прищурился чуть сильнее, будто это могло помочь и улучшить обзор воспоминаний. Но несмотря на сомнения, это помогло. Антон, конечно, не увидел ничего. Зато услышал. И сразу внутренним голосом стал вторить пролегающим в голове строчкам. Слово за словом. Рифма за рифмой. А потом… «Понравилось? Я сам написал» Антон поморщился не то в отвращении, не то в тревоге. «На скорую руку, конечно, но да ладно» «Понравилось?» Антон сглотнул. Нет. Нет, конечно, сам стих, может, и не плохой, но то, как он был преподнесен, с какой темнотой между строк был сказан… Антон невольно вспомнил и про другие стихи. Как и этот, каждый из них преподносился странно. Антон никогда не хотел бы вспоминать, как именно, но что-то словно тянуло его туда, где темнота и свет, сливаясь, пытались ему что-то сказать. Антон помнил каждый стих наизусть. Будто только и делал, что между тем, как один сменял другой, зубрил их. Так хорошо помнил, что самому становилось не по себе. Тень в воспоминаниях вновь улыбнулась и стала что-то говорить, но Антон уже не придавал этому значения. Он открыл глаза, проводя ладонью по замерзшей щеке, и печально выдохнул. Захотелось вдруг… Записать все. Каждую строчку, что он слышал за закрытыми глазами, каждое слово, что ему объявлял один и тот же голос каждый раз разным тоном. Просто взять ручку, занеся ее над белой, чистой бумагой, и записать. А потом рядом нарисовать что-нибудь красивое. Нежное и легкое. Это желание колыхнулось в нем и ласково окутало изнутри, почему-то и правда согревая. Антон еле заметно улыбнулся, еще не до конца осознавая той радости, что, по факту, должен был сейчас испытывать: в нем дернулось желание! Желание рисовать! И не просто ведь рисовать, не чиркать что-то на пустой бумаге, жаждущей активности грифеля, а с чувством, мягко вести по знакомой белизне, выводя каждый штрих. Но сначала – записать. Слова, постепенно сменяющие друг друга; строчки, сменяющие ритм. Записать и просто подумать. Вспомнить. Антон потянулся за рюкзаком, в то же время осознавая, что в школу альбомы он с собой перестал носить еще очень давно. Но, дав себе минутку на размышления, все таки достал пустую тетрадь по литературе, которой на уроках так никто и не пользуется, и посчитал немного ироничным то, что собирался записывать туда стихи. Занося над хрупкой бумагой ручку, Антон чувствовал странное отчуждение от мира: он был будто в моменте, но совершенно не здесь, не в школьном туалете, а где-нибудь в собственных фантазиях. Может, это обморок так на нем сказался, и поэтому голова была ватной, а может и самовнушение. Антон усмехнулся, качая головой. Почему помню каждую строчку? Повернув голову к окну, он вдруг улыбнулся чуть шире, и сам себе вдохновленно кивнул, чувствуя приток энергии, бегущей по крови. Потому что, открыв окно, забываю, Он заозирался по сторонам, но, не увидя ничего годного, немного разочарованно прикрыл глаза. Как ужасны холодные ночи, Как красивы цветения в мае. Как на небе, считая созвездья, Горный воздух, летая, накроет, Чуть задержав дыхание от очередного холодного порыва ветра, Антон сделался чуть более серьёзным. Как окажутся в голове песни, Которых, казалось, не знаю. Антон открыл глаза и почему-то глупо заулыбался. Схавала, тень? Вон как умею! Сжав чуть сильнее ручку, он еще раз качнул головой, понимая, что если бы ему сейчас кто-то ответил, то он совершенно бы не удивился. Но, продолжая находиться все в той же тишине, прерываемой зимней погодой в окне, опустил глаза на тетрадь. Это легко. Просто начни писать. С чего-то Антон боялся заученные строчки переносить на лист, хоть и хотел. Но, переборов это чувство, все таки аккуратно, даже слишком мягко коснулся ручкой листа. И постепенно стал выводить на нем слова, складывающиеся в строчки. Строчки, складывающиеся в четверостишия. Четверостишия, становящиеся чем-то более личным и странно трогающим. Не предназначенным для чужих глаз. Знакомым. Далеким. Первым стихотворением, оказавшемся в тетради, оказалось самое последнее, что ему рассказала тень. Именно потому, что он старался о ней меньше всего думать, о ней же думалось больше всего. Антон тупо смотрел на собственный почерк, искал изъяны в странно ровных буквах, но не думать не мог – раз уж он запустил этот процесс, остановить его было нельзя. Кто такая тень? Почему она рассказывает Антону стихи? Почему сегодня явилась лично? «Я слишком рано»… Антон выписывал этим вопросы с другой стороны тетрадки, пытливо щурясь. Спустя написанных вопросов так шесть или семь, Антон замер, не желая выносить на лист последний. Он дергал руку в обратном от тетради направлении, тут же заставляя вернуть ее обратно, прикасался ручкой к листу, оставляя синюю маленькую точку, и снова отнимал ее. А потом, длинно и измученно выдохнув, все таки вывел последний вопрос. «Что со мной происходит?» И закрыл тетрадь так резко, что показалось, будто в глазах от этого действия потемнело. Рисовать от чего-то больше не хотелось.

Задавит горизонт