Уже не болит

— Этот непревзойденный не звал тебя в свои покои. На последнем слове удаётся даже не закашляться, сглотнув густую слюну со вкусом крови. Чу Ваньнин отвечает коротким презрительным взглядом. Если бы его позвали, он бы отказался идти. Но когда он не нужен, то решил явиться самовольно, словно специально навлекая на себя гнев. Странный человек. — Глупо было не подпускать к себе лекаря, — тонкие бледные губы едва размыкаются, скупо роняя слова. — Зачем мне лекарь, когда сам учитель пришел осмотреть мои раны? Когда-то давно, практически в прошлой жизни, щенок Мо Жань получил бы оплеуху за это замечание. Впрочем... Впрочем, Тасянь-Цзюнь готов к пощечине и сейчас. Пусть учитель ударит. Какой вред он может нанести — просто человек, лишенный духовных сил? — Тогда не жалуйся, — обрывает его мечтания Чу Ваньнин. От него хочется ожидать бережности. Тонкая фигура в белом, полная изящества. Эти руки должны прикасаться невесомо, словно лаская струны гуциня. Но нет, учитель не видит себя со стороны, и некому рассказать ему, поэтому... ничего они никому не должны, эти руки. Повязка, уже присохшая к ране, отдирается вместе с тонкой корочкой плоти. Чу Ваньнин хмурится и сопровождает действо возмущенным взглядом — я же сказал, не жалуйся, если причиню боль. — Нужно разрезать ткань, — равнодушно произносит он. Тонкие ледяные пальцы тянутся к ножу на поясе Тасянь-Цзюня. — И вообще, ты мог бы раздеться... — Раздеться, — порочным эхом выдыхает в ответ Тасянь-Цзюнь, поймав холодные пальцы, и не позволяя им ухватиться за нож. — Чего ты хочешь больше, учитель, чтобы этот непревзойденный разделся? Или чтобы издох в луже собственной крови? — Обнажи плечо, — пальцы выскальзывают из захвата, все-таки завладев ножом. Смешно. Если бы Чу Ваньнин вонзил нож ему в грудь, вышло бы очень смешно. Поэтому Тасянь-Цзюнь позволяет рубашке скатиться с плеча. — Это ответ — «разденься»? Рана и правда затягивается очень плохо, но Тасянь-Цзюнь не чувствует особенной опасности. Он слишком зол сейчас, чтобы умереть. Слишком зол, чтобы метаться в лихорадке. Хотя узкая ладонь Чу Ваньнина бесцеремонно стирает пот с его виска. — Учитель не хочет выбрать? Учитель? — Сдохни, — со злостью выговаривает Чу Ваньнин, сжимая губы. Но в этот момент руки останавливаются, чтобы не причинить боли резким движением. — Какая же ты лживая тварь... Учитель, — Тасянь-Цзюнь ловит его пальцами за подбородок, не позволяя отвернуться. — Этот рот всегда говорит что-то тошнотворно правильное, в то время, как... Приходится резко метнуться вверх, обнимая чужое тело, не позволяя соскочить с кровати и сбежать из комнаты. Подминая под себя. Больно. Запах крови вызывает желание брезгливо фыркнуть. Чу Ваньнин упирается ладонями в плечи, изо всех сил стараясь оттолкнуть, но добиваясь только того, что они замирают в хрупком равновесии. Кровь капает из раны на его одежды. — Этот рот, — в растерянности повторяет Тасянь-Цзюнь, уже забыв, что хотел сказать. Пальцы легко подхватывают каплю крови, и указательный тянет ее по губам учителя, словно мазок карминовой краски. Должно получиться красиво — как у женщин в лучшем борделе. А выходит так, словно учитель кашлял кровью, а потом снова намертво сжал тонкие губы. — В каком бреду я решил, что в качестве наложницы ты... Подлый удар под ребра заставляет заткнуться. — Что ты сделал не в бреду за последние пять лет?! Учитель злится. Учитель пытается ударить коленом в живот, но Тасянь-Цзюнь лишь сильнее вжимает его в постель, воспользовавшись моментом, чтобы устроиться между ног. Пояс легко рвется от одного движения пальцев. — Эти одежды испачканы кровью, придется их снять, — шепчет Тасянь-Цзюнь, прижимаясь губами к шее. Кровью испачкано все вокруг, и кровать, и их тела. — Животное, — один из ударов всё-таки достигает его бока, не заставляя отступить, но требуя свернуться клубком, уткнувшись в чужие ключицы, и подышать. — Учитель бил меня и сильнее, — с сумасшедшей ностальгической лаской в голосе напоминает он. — На спине до сих пор осталось несколько шрамов. В комнате повисает такая тишина, что, кажется, можно услышать, как расползаются алые пятна по белоснежному шёлку. — Мо Вэйюй... — Прохладные ладони прекращают сопротивление и ложатся на плечи, чтобы мягко обвести лопатки в поисках тех самых шрамов. Они двое знают друг друга слишком долго, чтобы не научиться бить по больному. — Ничего страшного, уже совсем не болит, — пользуясь тем, что жертва прекратила сопротивляться, Тасянь-Цзюнь наконец запускает руку под ткань, путаясь во множестве складок. — Учитель стремился сделать меня лучше. И что же у нас получилось? — Ублюдок, — снова сквозь зубы проговаривает Чу Ваньнин, словно боясь, что хоть капля чужой крови просочится ему в рот. Но она уже запеклась темной корочкой. — Лучше быть наставником ублюдка или подстилкой императора? Расскажи мне, учитель, ты ведь пробовал и то, и другое... Кожа между бедер сухая как пергамент. Шелковистая, покрытая тонкими волосками. Любой другой догадался бы не вламываться к взбешенному Тасянь-Цзюню, не подготовив свое тело. Но Чу Ваньнин... — А ты ведь правда пришел осмотреть мою рану... «Зачем же ещё, безмозглая ты псина», — легко читается в ответном взгляде. — Значит, принес с собой заживляющую мазь? Безотчетно, ещё не понимая, что последует дальше, Чу Ваньнин тянется к упавшему на пол халату, но останавливает руку. Этого достаточно, чтобы понять, что мазь есть, и она где-то в складках одежды. — Я потратил несколько дней на приготовление не для того, чтобы ты... — Не для того, чтобы я... Не для того, чтобы я мог сношаться в свое удовольствие, как бродячая собака? Не для того, чтобы я мучился от боли? Не для того, чтобы я попытался облегчить твою боль? Несколько очень долгих секунд они смотрят друг другу в глаза, не моргая. — Делай, что пожелаешь, — заключает Чу Ваньнин, и отворачивается, словно увлекшись созерцанием пустого кувшина на столе. Мазь пахнет луговыми цветами и горечью растопленного жира. Тасянь-Цзюнь цепляет на пальцы чуть меньше половины и бережно отодвигает баночку в сторону. Было бы и правда жаль испортить столько трудов. — Я придумал, учитель, — он довольно улыбается, заново процарапываясь сквозь слои одежды. Чу Ваньнин не реагирует на него, словно не слышит слов. — Я придумал, я пощажу Сюэ Мэна. Тонкие брови вздрагивают, а потом хмуро сходятся на переносице — в чем будет подвох? — Я пощажу его, если ты расскажешь ему, как глубоко я бываю в тебе, почти вот здесь, — его палец очерчивает линию на животе, а потом кисть протискивается между ног. Чу Ваньнин вздрагивает, хотя Тасянь-Цзюнь уверен, что коснулся его вполне теплой рукой. Даже, наверное, слишком горячей от жара. Четное слово, кто угодно другой догадался бы подготовиться сам, и не лез так невинно возиться с бинтами на плече императора. До чего же это глупо. Бесполезный, упрямый и глупый, вот он какой, Чу Ваньнин. Но всё ещё очень легко исправить, пальцы проскальзывают в тело, натирают вход, растягивают гладкие податливые стенки. — Побудь со мной, — Тасянь-Цзюнь целует губы, которые даже не пытаются раскрыться для ответного поцелуя. Слизывает с них засохшие капли крови, словно пытаясь отмыть. — Ты ведь пришел побыть со мной, так сделай это так, как я хочу. — Слезь, — кулак ударяет его в плечо, ни на цунь не сдвинув с места. Но голос Чу Ваньнина звучит так, что хочется подчиниться. Посмотреть, как распахнутся великолепные темно-синие глаза, когда пальцы выскользнут из тела. — Истечешь кровью — оставлю твое тело гнить здесь, — Чу Ваньнин дёргает плечом скидывая остатки одежды. Было бы здорово посмотреть, как он будет трахать бездыханное тело Мо Вэньюя. Может, ради этого даже стоит умереть. — Учитель может сам ощутить, что моя кровь приливает отнюдь не к ране... Он и правда кровоточит, этот отвратительный порез на груди, нанесенный Сюэ Мэном. Но вот так, пока лежишь на спине, не опираясь на руки, кажется гораздо легче. Член ложится между ягодиц Чу Ваньнина, липнет к влажной коже, скользит. Самый любимый момент Тасянь-Цзюня — проникновение внутрь, болезненное, сладкое, бескомпромиссно расставляющее все точки. Он — хозяин. Он должен обладать этим телом. — Вот до сюда... Я хочу, чтоб братишка Мэн-Мэн узнал, что вот здесь, — он снова рисует пальцем метку на чужом животе, пытаясь нащупать сквозь стальные мышцы головку проникшего внутрь члена. Чу Ваньнин издает слабый вздох, когда член входит в него полностью и ягодицы касаются бедер Тасянь-Цзюня. А потом открывает глаза и безо всякой жалости отвешивает пощечину. Все верно. Никакого Сюэ Мэна в их постели. Это заслуженно, и Тасянь-Цзюнь не злится. Только жмурится, сморгнув непрошенные слезы. — Мо Вэйюй... — Тасянь-Цзюнь, — исправляет он, сглатывая кровь. — Император, а не щенок клана Сюэ, тебе давно следует запомнить. — Император, — равнодушно повторяет Чу Ваньнин, как будто пропустив мимо ушей очередной детский каприз, — император мог бы остановить кровь, иначе это станет уже не смешно. Император не может. Рана, нанесённая магическим оружием, не собирается сдаваться так легко. — А мне всё ещё смешно, учитель... Нет, правда, что могло бы быть смешнее? Он кашляет, оставляя на ладони кровавые капли, но поспешно вытирает ее о покрывало, словно ничего не произошло. И толкается бедрами вверх, ощущая как ноющей болью отзываются ребра. Чу Ваньнин громко хватает ртом воздух — от неожиданности. — Разве ты не мечтаешь, чтобы я умер? Разве все вы не мечтаете? Ну так приложи немного усилий... — Ты безумен, — ладонь Чу Ваньнина накрывает его рот. Прохладная, сухая, пахнущая какими-то снадобьями. — Помолчи. Пальцы стирают кровь из уголка губ, костяшки касаются покрасневшей от удара щеки. Тасянь-Цзюнь ловит прядь длинных волос, сжимает ее в кулаке и тянет на себя. Чу Ваньнин наклоняется к нему. — Поцелуй меня. Сам. Требование эгоистичное, детское, продиктованное старой обидой. Поцелуй меня. Посмотри на меня. Почему у тебя всегда находится повод равнодушно пройти мимо? ...И Чу Ваньнин целует. Приподнимается едва-едва, потянувшись к губам, а потом снова подаётся назад, упираясь ладонями в подушку. Не в плечо, которое продолжает кровоточить. Хотя Тасянь-Цзюнь уверен, что выдержал бы. Выдержал бы что угодно, колени, ломающие ребра, пальцы, проникающие в рану, раздирая и без того взрезанные мышцы. Все это настолько неважно... Но ему не собираются причинять боль. И даже нож, послуживший для того, чтобы срезать повязки, бесполезно лежит теперь на столе. Глупый-глупый учитель, нельзя играть честно с тем, кто готов ударить тебя со спины. Нельзя жалеть бешеных собак, бесконечно оттягивая миг агонии. — Больно? Голос Чу Ваньнина звучит почти заботливо. Но не стоит обманывать себя, это только сбившееся от удовольствия дыхание. — Нет, — врёт ему Тасянь-Цзюнь. Но мог бы не стараться. Они целуются и у поцелуя вкус крови. Не больно. Но всё равно можешь попытаться добить. Они целуются и пряди волос Чу Ваньнина падают на его лицо, мешая смотреть. Но это тоже не имеет значения. Он всё сможет увидеть позже, когда учитель поднимется с постели, неловко пошатываясь, и собирая иссиня-черные прядки в растрёпанный хвост. Когда учитель повернется спиной, избегая взгляда в лицо, но сделает только хуже, позволяя смотреть, как тянется по бедру прозрачно-белая нить влаги. — Надень мою, — едва слышно произносит Тасянь-Цзюнь, облизывая пересохшие губы. Чу Ваньнин неожиданно покорно поднимает с пола его одежду. Молча демонстрирует широкие кровавые пятна и вновь роняет ее, пытаясь отыскать свою рубашку. — Я позову лекаря. — Нет. — Ты и правда решил издохнуть от одной пустяковой раны? — А тебя бы это порадовало? Учитель? Что ты сделаешь, когда этот непревзойденный издохнет, учитель? Будешь наконец удовлетворять себя об малыша Мэн Мэна? О, он-то точно будет счастлив... Это, безусловно, достойно ещё одной пощёчины, но Чу Ваньнин находит остатки мази, и как будто отвлекается от слов Тасянь-Цзюня, даже не пытаясь вникнуть в их смысл. — Помолчи. Я хотя бы наложу новую повязку. Тонкие пальцы касаются груди. Теперь совсем невесомые. Или это сознание медленно ускользает, приглушив все ощущения тела? — Тебе нужен врач... — Мне никто не нужен. — Я не вылечу тебя, Мо Вэйюй, у меня не осталось никаких сил. — Кто же в этом вино-... Стой. Не уходи. Он накрывает чужую руку своей, вжимая её в свежие, но уже промокшие от крови бинты. Чу Ваньнин пахнет луговыми цветами. И железом, с которым возится у себя в комнате. И Мо Жанем, чье семя не успел с себя смыть. — Не уходи... Не нужно больше никого. Мне почти не больно. Уже почти совсем не болит. Он всё-таки проваливается в горячечный бред, и чьи-то прохладные пальцы вытирают пот у него со лба, осторожно поглаживают по волосам. Уже почти не болит. Уже почти.