Вместе

      Казутора с Бажди когда-то решили для себя, что будут вместе, даже когда узнали что оба Альфы. Кейске был доминант, а ему достался рецессивный ген, может именно поэтому он тогда невзлюбил прогнившее общество, не позволяющее им быть вместе.       Кейске злился на Омег, вернее не на них самих, а на правила, по которым он был обязан повязать кого-то из них. Неоспоримым факт — шатен был самым твердолобым бараном из тех, кто основал Токийскую Свастику.       Что сделал же Бажди на такое заявление от окружающих — он пометил Казутору. Чистой вязкой это было трудно назвать, но всё же, он это сделал, поставив жирную точку в их отношениях. Тогда Ханемия почувствовал что-то такое сладкое и тягучее в груди, он и правда был счастлив. Верность и трепет — вот что его переполняло.       Сейчас же Казутора чувстввет как что-то ломается, когда видит истекающего кровью Баджи на земле. Он и представить не мог, что терять человека, который клялся быть рядом до конца, так больно. Казутора ведь тоже клялся, а что в итоге? Он держит окровавленный рукоятку ножа и не может восстановить дыхание. У него удушье.       Он убил любимого человека.       Любимого не только им, раз тот мальчишка так истошно вопит, прижимая длинноволосого ближе к себе. Слезы катятся без остановки, ткань впитывает в себя все больше чужой крови.        Он поломал не только себя и от этого в глазах скапливается собственная горькая влага. В ушах стоит только гул собственного сердца, перекрывая все крики и звуки, даже шум полицейских серен.       Последнее, что он видит — это немой вопрос в красивых заплаканных глазах цвета пасмурного неба.       Последнее, что он чувствует — это запах чего-то орехового, чего-то сладкого и разбитого.       Решение приходит само собой и он остаётся с Баджи дольше всех, принимая ответственность.                    Время многое меняет.       Они с Кейске клялись, что им никто другой не нужен, что они будут жить долго и счастливо — они разошлись.       Бажди упирался до последнего, что ему не нужна Омега — он встретил Чифую.       Казутора думал, что будет всю жизнь любить только Кейске — он вяжет Мацуно, который должен его ненавидеть, но почему-то льнет к нему сильнее и позволяет всё. Всё то, что не позволил Баджи. И каждый выедает себя за то, что не смог быть верным своему ушедшему Альфе.       «Знаешь, лучше бы ты пырнул меня» — говорит как-то без эмоций младший куда-то в тёмную пустоту ночи, прижимаясь лбом между чужих лопаток. Знает, что будет услышан, но не ждет ответа.       Тора чувствует горечь на корне языка.       Они оба всё ещё любят и скорбят.       Теперь их скрепляет одна цель — разобраться с хаусом, что творится на верхушке Свастики. И один узел. Может не один.       Они проебали все постулаты своей не расцветшей влюбленности. И продолжали проебывать и дальше что-то важное, не возвратной увязая в динамики их новой жизни.       Ханемия напрягается, когда Мацуно ошибается, а когда ошибается ещё раз, до Казуторы наконец доходит — Чифую просто не может вывозить. Приходит осознание, когда младшего выворачивает практически у порога ванной комнаты, благо, что тот успел доковылять вовремя до туалета.       Мелированый его не достаёт с расспросами сразу, ждет на кухне с заваренным травяным чаем. Он думает, пытается вспомнить то, когда запах Чифую изменился. Ещё один промах в его генетике — он плохо распознает запахи.        Грузные доводы подтверждаются, когда он видит, как настороженно входит младший, как внимательно смотрит на него, с каким недоверием он принимает налитый в кружку горячий отвар. Он думает, что в чай что-то подсыпано?       — Сколько? — спрашивает желтоглазый, желая узнать, как давно тот справляется сам. Да просто услышать хоть что-то. Они слишком долго сидят в гробовой тишине.       — Это не должно тебя волновать, — холодно отвечает Мацуно, грея пальцы о теплую керамику.       В смысле не должно волновать?! Это сейчас то, что будет по важнее, чем разборки с Томан. Это его ответственность тоже!       — Тебе полегчает, выпей. Это всего лишь желудочных сбор, там нет ничего опасного, — все-таки просит Тора, наконец-то встречаясь взглядом с такими уставшими посеревшими глазами. Он так боится потерять ту связь, которая есть сейчас между ними, пусть она до сих пор тонкая, хрупкая и такая прозрачная. — Ты его оставишь?       Кажется Чифую ждал чего угодно, но не блеска в чужих караменьных. Глаза удивленно округляются, а у Ханемии сваливается гора с плеч. Оба волновались, значит обоим не всё равно.       — В чае есть зверобой. Мне нельзя его, — говорит младший, опустив взгляд куда-то в чашку с чаем.       Тора звонко бьёт себя по лбу — твою же! — брюнет прав, в сборе и правда были соцветия зверобоя. Он извиняется за свою недальновидность, а ещё за то, что сразу не понял Чифую. Ханемия замирает на мгновение, когда видит улыбку на чужих губах. Если до этого он мог себе позволить немного подержаться с Мацуно за руки, не беря в расчёт течку бывшего зама первого отряда, то теперь его заключают в теплые объятия. Настоящие, крепкие, первые и последние.       Ошибки всегда дорого платятся, Чифую не исключение, но Казуторе плата обходится ещё дороже.       Он не успевает, его опережает грохот выстрела. Даже в полумраке он видит лежащего на полу Мацуно в луже собственной крови. Блестящие полу прикрытые глаза уставились куда-то в пустоту, пульса не было, дыхания тоже. И только из при открытого рта, откуда струились кровавые дорожки, тихо-тихо, но так оглушительно для Казуторы, прошелестело: «Лучше бы ты пырнул меня».       Он задыхается.       

***

      Горячего лба касаются прохладные пальцы, поглаживают, зачесывая растрепанную челку назад. Казутора вздрагивает всем телом, распахивает глаза, что начинают безостановочно слезиться. У него серце готово проломить грудину.       — Тора? — зовет его Чифую, внимательно осматривая. — Ты меня звал, что-то случилось?       Голубоглазый проводит ладонью вниз по щеке, бережно собирая сольную влагу с покрасневших щёк. Казутора умеет удивить — простудиться и сразу войти в гон, это нужно иметь талант.       Мацуно помнит просьбу старшего не беспокоиться и лишний раз не заходить к нему в комнату во время гона, дабы желтоглазый в чувствах не навредил мужу. Но это было обговорено ещё задолго до случки, до свадьбы. Не то, чтобы гон у Торы проходил так ярко, как у Баджи, но всё же к его просьбам Чифую всегда прислушивался. Сейчас же Казутора боялся передать заразу Мацуно, однако это беспокоило младшего в самую последнюю очередь.       Омега внутри требовала убедится, что с его Альфой всё хорошо. Он построил гнездо в комнате Ханемии и сразу же уложил старшего отсыпаться, предварительно проверив, чтобы тот выпил все необходимые противовирусные с витаминами и хорошо поел.       Чифую четко почувствовал лавину тревоги, а когда зашёл проверить мужа — тот метался во сне, пытался что-то произнести внятное, но из всего набора слов получалось произнести только без численно «Фую, Фую, Фую». Ещё и эти горючие слёз. В комнате стоял разъедающий запах хвои. Что-то явно произошло за тот час, что он отсутствовал рядом с Торой.       Ханемия мягко, немного придя в себя, перехватывает ладонь Мацуно и ведёт её ближе к носу, целует внутреннюю сторону, прижимает к губам прохладному металлу кольца на безымянном и жмурится.       Сон. Это был всего лишь яркий сон. Самый страшный кошмар в его жизни.       Чифую присаживается на край скрученного из одеял и подушек гнезда, обеспокоенно разглядывая эмоции в лице напротив.       — Что-то болит? Температура? — он гладит тёплые щеки и лоб большими пальцами.       — Нет, — мелированый отрицательно медленно машет головой, и чуть погодя, продолжает, не в силах смотреть на хмурного Мацуно. — Всё в порядке, просто сон.       Он смотрит куда-то мимо и пытается успокоить бешено скачущий пульс, что неприятно отдавал в вески. Сколько лет прошло и именно сейчас его мозг решил подкинуть что-то такое ужасное?       — Что-то плохое? — прилетает внезапно откуда-то рядом. То, что выводит Казутора из транса.       Он поворачивается к Чифую и брови сами заламываются вверх. Ох черт. Слышен скулеж. Голубоглазый не на шутку перепуган.       Альфа двигается ближе к нему, оплетает руками в желании успокоить. У Мацуно всегда пальцы чуть прохладнее тела, и сейчас они приятно холодили кожу головы, прочесывая по всей длине волос.       — Просто ужасное, — он упирается щекой в колено младшего. Он вздыхает, но не может вовремя заткнуть себя. — Я… Я не хочу снова вас терять, — и снова глаза предательски за слезоточили.       От таких слов младший выпрямляется как струна. Он помнил о старых кошмарах, Казутора пару раз рассказывал им с Баджи (они его просто в один момент до пытали), почему может вскачить ночью и свалить из их общей комнаты на кухню за стаканом воды, да так за столом и уснуть. Как же им было не привычно видеть улыбчивого, слегка шибутного друга настолько разбитым. В то время без психолога не обошлось — Чифую тогда тоже пошел вместе с Ханемией. Значит опять обострение?       Омега заключает старшего в крепкие объятия, поглаживая по шее и спине. Из груди вырываются тихие вибрации, от чего у Торы ползет грустная улыбка — младший пел только для него и Кейске.       — Ты не один, слышишь? Мы вместе с тобой, — тихо мурлычит на ухо голубоглазый, вдыхая полной грудью лесной запах, — Ты в порядке. Я точно знаю.       Старший всё-таки заваливается на бок вместе с Чифую, затаскивая его в гнездо, пусть оно и было маловато для двоих. Сладкий запах приятно обвалакивает слизистую рецепторов. Запах его пары, это что-то волшебное — в какой-то момент он не может сдержаться и проводит горячим языком по метке на шее Омеги. Это хорошо помогало успокоиться.        Всё свалилось на его голову в один момент: простуда, гон, работа, ещё и эта подготовка к свадьбе Такимичи.       Оба лежат так в обнимку неизвестное количество времени, начиная дремать. Запахи смешались и перестали быть такими яркими и удушающими, они мягко окутывает пространство комнаты.       Ханемия наконец-то расслабился в руках Чифую и под его нескончаемый убаюкивающий рокот. Тихий скрип дверных петель вынуждает Казутору не до конца открыть один глаз и посмотреть через чужое плечо прямо, в сторону двери. Его сон был всегда чуткий, особенно когда все органы чувств на пределе. Даже не смотря на родной горьковатый запах полыни он недовольно морщится, притягивая спящего Омегу чуть ближе.       — Вот это натюрморт, — довольно усмехается в проходе Баджи со скрещенными руками на груди. — Теперь понятно, почему меня никто не идет встречать.       Черноволосый подходит к гнезду, склоняется над кроватью, втягивает воздух пару раз довольно глубоко, от чего Казутора недовольно ворчит. Не то, чтобы он был ярым собственником или не рад видеть Кейске, просто так на него влияет его внутренний Альфа, который сейчас был на пределе. Баджи на это никакой агрессии не проявляет, лишь лыбится шире.       — Ууу, а это у кого голосок прорезался? — он тянет приподнявшегося на локте желтоглазого на себя за затылок, прижимаясь губами ко лбу. Кейске доволен, что у Ханемии спала температура.       Тора расплывается в вялой кривоватой улыбке. До мозга доходит, что это его Альфа, что он наконец-то вернулся. Теперь все дома.       Из груди вырывается неведомый ему звук, от чего глаза шатена округляются.       — Да ладно… — сдерживаясь чтобы не хохотнуть говорит Кейске.       — Завались, — бурчит сконфуженно Казутора, прикрывая рот свободной ладонью, желая хоть как-то заглушить рокот. У него никогда такого не было.       От их возни мычит под Торой Мацуно и разлепляет глаза. Казутора виновато клонит голову к его плечу, он не хотел его будить. Кейске тоже наклоняется, урчит.       — Утро доброе.       — С возвращением, — говорит хриплым ото сна голосом голубоглазый, приподнимаясь и бодая каждого Альфу по очереди. — Прости, что не встретил. На ужин запеканка. Она в духовке, ешь пока теплая.       — Я понял, спасибо. Только не суетись, — отвечает Бажди, прибирая отросшую челку Чифую, чтобы та не лезла в глаза. Он кивает в сторону второго Альфы, не переставая улыбаться. — Ты лучше посмотри, что этот вычудил. А говорил, что не может.       Чифую вначале не понимает, о чём говорит Баджи, а когда до него доходит, то он хватает Казутору за щёки и смотрит глаза в глаза. Он слышит.       — Тора, ты мурчишь! — радостно вскрикивает голубоглазый, ненароком заставив рецессива смутиться ещё больше. Сон как рукой сняло.       Ханемия не видел столько счастья и трепета в лице младшего порядком со дня их свадьбы, не то чтобы Мацуно был бесчувственным камнем, просто сейчас эмоции явно били через край. Оно и понятно — он никогда не слышал, чтобы его второй Альфа пел для него.       — Отъебитесь, будьте людьми. Я итак не знаю как это контролировать, — скулит желтоглазый, уже не зная куда себя деть.       — И не надо, — Мацуно приподает своим лбом к чужому, потерается и тоже тихо урчит. Сладкий запах орехов чуть усилился.       — Какого хрена вы тут ютитесь? Нет, чтобы в общую комнату уйти. Там и кровать намного шире и вещей больше. Чифую, ты бы хоть плед оттуда мой принёс.       — Там тоже гнездо… — чуть погодя отвечает Омега, виновато чухая свой стриженный затылок. Намёк Альфы понят, сам Омега тоже не против. Он вскоре ретируется в другую комнату, унося пару подушек с собой.       — А, ну это всё меняет. — шатен берёт укутанного в пару одеял Казутору на руки. — Один больной, другой гнездится. И один я работяга-молодец. — Кейске говорит это не от недовольства, а скорее для самого себя, как констатация факта.       — Я сейчас встану… — слышится угроза из кокона.       — Сиди бля молча, гусеница. В следующий раз трижды подумай, прежде чем собраться заболеть, — он толкает прикрытую наполовину дверь ногой, заходя в их спальню. Чифую как раз закончил разравнивать гнездо.       — Я не виноват, что такого мутанта как ты не возьмёт даже холера, — только спина рецессива коснулась горизонтальной поверхности, он тянется к Мацуно, сгребая ближе к себе. А тот и не против.       Кажется Баджи ищет поддержку у Чифую, но тот лишь ухмыляется и пожимает плечами.       — Он в чём-то прав, ты в этом году ещё ни разу не простывал.       Шатен лишь фыркает и идёт переодеваться в домашнее. Казутора наконец-то чувствует себя по-настоящему хорошо, он успокаивается. Чифую считает, что за обоими нужен глаз до глаз.       Внутри разливается некое тепло и умиротворение. Ахуеть, у них всё хорошо. И так уже двенадцать лет — Казутора боится сглазить, когда обмозговывает это. Чифую тоже.       Баджи приходит довольно скоро — видно переоделся и перекусил по быстрому, чтобы вернуться в нагретое гнездо. Он вклинивается между своими мужьями и устраивается по удобнее, притягивая их ближе к себе. Вдыхает полной грудью родные запахи и довольно рокочет, пока те оплетают его руками.       Тора лезет под футболку к кареглазому, нашаривает место, где был зарубцевавшийся шрам и любовно его оглаживает. Единственное что его не покидает, это одна мысль, что осталась недосказанным послевкусием.       Раздумья о потомстве возникали у него и до кошмара, но…              — Чифую…       — М?       — Пожалуйста, скажи мне напрямую, если забеременеешь, — просит Казутора, явно засыпая уже одной частью мозга.       — Что значит «Если»? — приподнимая одну бровь чуть выше другой задаёт вопрос голубоглазый, поднимая голову с плеча Бажди. Для него всё было очевидно.       — Я не понял. В смысле «Забеременеешь»? — доминант распахивает глаза от непонимания. Он самую малость в ахуе. — Вы уже детей распланировали пока меня не было? А я? А как же я?       Казутора лишь что-то невнятно бормочет под нос, чуть наглеет и закидывает на него одну ногу. Устраивается по удобнее.       — Ох, Кейске, — только и вздыхает Чифую, тихо посмеиваясь.       С этими Альфами он точно не соскучится, особенно когда у них и правда появятся дети.