#FRI(END)S

                    

Настоящее время.

                    Длинные узловатые пальцы сильных, на ощупь твёрдых и не по-омежьи накаченных рук нервно поигрывают с чёрными, как глубокая августовская ночь, вьющимися прядями, непослушно спадающими на блестящие во тьме большие глаза, подобные хрустальным бусинам.       Серебряные кольца, сверкающие в бликах лунного света и украшающие не хрупкую татуированную ладонь, то и дело цепляются за непокорные локоны и причиняют лёгкую, вполне терпимую боль.       Именно ту боль, о которой Чон Чонгуку — дерзкой, строптивой чертовке, — известной друзьям и неприятелям как «Bitchy», остаётся только грезить и, возможно, когда-нибудь слёзно выпрашивать, стоя на коленях с потёкшей тушью на заплаканных глазах и размазанными в розовом блеске искусанными губами, припухшими из-за отменного, первоклассного отсоса.       Неприрученная стерва Чон Чонгук не понаслышке умеет исполнительно сосать и глубоко заглатывать — сладко, самозабвенно и с полной отдачей, вот только последний его бойфренд оказался самым настоящим мудаком, коих свет видал, а все последующие воздыхатели — ничем не лучше предыдущего, предпочитающие одноразовый секс без обязательств, для удовлетворения собственных грязных потребностей и таких же низменных желаний.       А хочется чего-то большего. Хочется обоюдного обладания друг другом…       Грубого, абсолютного.       И такого же грубого альфу с безупречной репутацией, небезупречными манерами в постели, наглыми загребущими руками, умело доводящими до беспамятства даже самого неприступного, бесстрастного омегу, и большим крепким членом, твёрдой головкой, смело упирающейся либо в узкую глотку, либо в самую чувствительную точку — простату.       Омежью простату.       Возможно, ненасытный, вечно голодный и жадный до чёртиков Чон Чонгук желает слишком многого. И, часто, не от тех.       Салон собственного авто наполнен яркими нотками свежего апельсина, красного грейпфрута и бергамота, кружащих голову покрепче, чем прохладный ночной воздух, пропитанный ароматом ускользающего сквозь пальцы знойного лета и невоплощёнными в жизнь дикими эротическими фантазиями.       Чонгук смотрится в зеркало заднего вида, мизинцем стирая с уголков подведённых чёрной подводкой угольных глаз всё лишнее, и напевает дерзкие строчки из трека Арианы Гранде, в котором прямым текстом поётся о том, сколько раз певица готова отдать себя возлюбленному:       I fantasize about it all the time       If you were mine       I'd give       this pussy to you, nine-to-five, five-to-ninе       Чонгук бросает быстрый оценивающий взгляд в зеркало заднего вида, косится собственному безупречному отражению, будто заигрывая с самим собой, и только после наигранно вздыхает, закатывая глаза и злясь на как обычно опаздывающего Чимина. Татуированные пальцы с нанизанными на них поблёскивающими серебром кольцами в такт сладкозвучной мелодии постукивают по кожаному рулю новенького авто, подаренного папой на день рождения.       — Чтоб тебя, Чимин…       Не совсем прилежный ученик высшей школы, самоуверенный и бесстыжий девятнадцатилетний Чон Чонгук, один из немногих богатеньких чертовок, что катается на красненьком Ford Fiesta, на полный ход слушает восхитительную Ариану Гранде и её не менее восхитительную Dangerous Woman и нагло покуривает сладенький вейп со вкусом желейных мармеладок у всех на виду, не скрывая пагубной привычки. Нахрен общество. Пусть здесь и не свободный Лос-Анджелес, но и не полный предрассудков Пхеньян. Он поправляет на массивной шее розовый кожаный чокер, уж сильно напоминающий ошейник, где золотыми буквами чётко выведено «Bitchy». «Это досталось мне по наследству от дедушки-омеги» — с серьёзным видом несёт всякую бессмыслицу Чонгук каждому встречному негодяю, чтобы только позлить и вывести из себя. В который раз. И лишь после, не отрывая тесного зрительного контакта от увязнувшего за ним очередного неприятеля, с ненавистью бросающего вслед колкое «щибаль», Чон Чонгук, победно и звонко смеясь, уезжает прочь.       Именно.       Не поддающаяся дрессировке своенравная сука.       Ненавязчивый, лёгкий трек, как ни странно, подходит к концу, точно так же, как и не безграничное терпение Чонгука, лопающееся в одно мгновение, словно хрустальный пузырь, и напрягшаяся сильная рука, идеально смотрящаяся в обрамлении выступающих под кожей синих вен, сама тянется к аудиосистеме, чтобы выключить музыку к чертям собачьим и взять уже, наконец, телефон.       Только Чонгук не успевает позвонить Чимину и заставить его задвигать пышной задницей чуть более активно, поскольку замечает позади собственной машины чьё-то быстрое движение. Слишком быстрое. Почти неуловимое. Кто-то юрко проскакивает мимо. Здесь не один человек. Их несколько. Рука с телефоном медленно соскальзывает вниз и безвольно падает на бедро.       Чонгука накрывает несвойственная ему паника.       Так устроен мир, где доминируют и властвуют одни только альфы, а подчиняются им и становятся от них же зависимыми только омеги. Изменить позицию можно лишь в постели, вовсю балуясь ролевыми играми, пока никто не видит. Но на людях устои всё те же — строгие, давно устаревшие, подавляющие только одну сторону. Сторону омег. Так заведено как у мужчин, так и у женщин.       Но в мире, где существуют обычные альфы и омеги, нечасто можно встретить необычную категорию существ, называющую себя полукровками. На деле — настоящие гибриды. Люди, имеющие животные уши, хвосты и необычное строение половых органов. Взять хотя бы Намджуна, давнего товарища Юнги: он — наполовину человек, наполовину — змей. Острый разрез глаз, узкие вертикальные зрачки. А ещё — расщеплённый надвое язык. И интимная особенность у него характерная — наличие двух длинных толстых членов. Для порочного, искушённого, повидавшего многого в своей жизни омеги — самый изысканный десерт, который бы распробовать досыта.       Только смотря для каких омег доступна подобная привилегия.       Хищники водятся с хищниками, травоядные — с травоядными. Всем это известно. Третьего не дано. Таков неоспоримый закон природы, против которого не пойти. А пойдёшь — накликаешь себе беду. Поранишься, обожжёшься.       Насмерть.       Идущих против системы чокнутых омег называют безумными, помешанными, бесноватыми. Мазохистами. Самыми настоящими самоубийцами. Альфы-полукровки-хищники не занимаются ванильной любовью с омегами-полукровками-травоядными. Это невозможно. Никакой нежности, никакой заботы. И, тем более, с первыми попавшимися. Или увязавшимися, будто надоедливые фанатки. Альфы их убивают. Не медленно. А жёстко, больно, беспощадно. Если физически альфы калечат, уродуют, нанося омегам серьёзные увечья и раны, то душевно просто сносят подчистую.       Заламывают руки, затыкают рот, не позволяют шевельнуться. Воспротивиться. Убежать. Добыча поймана: где такое видано, чтобы лев отпускал оленя, сжалившись над ним? И потому трахаются хищники как вне себя — грубо, дико, яростно, пока не выплеснут густое пахучее семя глубоко в жаркую растерзанную узость, а вымотанный омега не заплачет от собственной же беспомощности и… дурости. Слепой верой в то, что хищника можно приручить.       Переделать. Изменить.       Бред.       Такого просто-напросто не бывает. Исключено. Если только не в наивном кино о взаимной, всепрощающей любви, где часто происходит сущий вздор.       Поэтому многие травоядные стараются держаться как можно дальше от кровожадных хищников, в то время как эти самые хищники ищут подходящего момента застать жертву врасплох и… накинуться исподтишка.       Чонгук не улавливает чужие запахи, не распознаёт образы мелькающих и тут же исчезающих с поля зрения недругов, но хорошо ощущает надвигающуюся угрозу в виде нескольких посторонних, голодных, чрезмерно возбуждённых альф, отказывающихся мыслить здраво и адекватно. Ведь проще всего пойти на поводу животных инстинктов, чем вернуть себе самообладание.       Чонгук плотно прижимает чёрные уши к макушке, с укором осматривая себя — неприлично разодетого, сексуального… слишком сексуального. Недопустимо. Такие точно, по мнению большинства, не соскальзывают с члена ни на день. Он недовольно цокает. Этот розовый кроп-топ с глубоким вырезом, демонстрирующим высокую упругую грудь, на тугих сосках которых заманчиво поблёскивает пирсинг; этот блядский розовый кроп-топ, открывающий невозможно соблазнительный, совершенный вид на узкую талию, неестественную для молодого мужчины. И этот крепкий подкачанный живот и крупные, твёрдые бёдра, обтянутые в чёрную кожу…       — Выгляжу как самый настоящий потаскун, готовящийся трахнуть чуть ли не всю улицу…       Шумная молодёжная вечеринка, которую Чонгук собирался посетить на пару с Чимином, где можно было пить, танцевать и заниматься беспорядочным сексом у всех на виду, сейчас уже в самом разгаре. А похотливые, ни в чём не отказывающие себе омеги, с которыми Чонгук успел познакомиться, а после в красках вообразить, как всю ночь напролёт заставит их объезжать новые, не использованные прежде искусственные пенисы, чтобы с лёгкостью насадить на свой — не менее объёмный и крупный — точно нашли себе друга куда более распутного, а самое главное — пунктуального.       — Ц-ц…       Понимая, что выйти наружу равно, что броситься под летящие пули остервенелого противника, а в случае Чонгука — запрыгнуть в логово клыкастых и когтистых свирепых хищников, готовящихся к животному совокуплению, а затем — к плотному ужину, Чонгук нажимает и удерживает ручку на двери, закрывая окна. На длинных татуированных пальцах — увесистые серебряные кольца, отдалённо напоминающие кастеты, а в бардачке — винтажная пилка для ногтей и складной ножичек — два в одном. Чонгук не паникует; Чонгук готовится к атаке.       Боковым зрением он замечает приближающегося к запертому окну огромного в размерах альфу-хищника-красного волка с острыми как наточенное лезвие клыками и безумными чёрными глазами, бегающими туда-сюда. У него стоит. Крепко стоит. Выпирает. Чонгук это сразу замечает и шумно сглатывает. Поскольку у этого неотёсанного альфы, продолжающего подолгу рассматривать прячущегося в машине омегу — гон.       Самый страшный период для любого омеги. Особенно — для травоядного.       Он дышит тяжело, нагло, скалится во всю зловонную пасть, оставляя испарину на стекле. И противно смеётся, что аж дыбом волоски встают. Чонгук нарочно не смотрит на него, смело игнорирует и глядит только прямо перед собой, а в это время слева появляется второй чужак — гибрид тасманского дьявола. Он так же, как и первый, на взводе, злой и нетерпеливый, мечтающий насилу прижать кроличью сущность Чонгука и заставить её забиться в первобытном страхе.       Неконтролируемой истерике.       А после — подчинить себе.       Но Чонгук не из тех омег, к которым многие привыкли. Он не ведётся. Не отчаивается, не сдаётся. Не забивается в рыданиях и не зовёт на помощь. Даже когда впереди появляется третий ублюдок — гибрид росомахи — надеяться остаётся только на себя. Спасителей не существует, спасители только в сказках.       — Лишь бы Чимин, как придурок, не заявился сюда.       Гибрид красного волка со всей силы ударяет тяжёлыми кулаками по заблокированному окну, вынуждая Чонгука, невозмутимо сохраняющего спокойствие, встрепенуться и вновь против собственной же воли опустить уши вниз, к вискам.       — Куда это ты собралась, грязная потаскуха? Обслуживать клиентов?       — Ну уж точно не к тебе, — фыркает Чонгук, надменно закатывая глаза. — А ты, видать, уже успел нафантазировать себе всякого обо мне… К слову, подойди поближе. Есть новость для тебя. Кое-чей папенька оказался вовсе не фригидным, как все в округе говорят. А интересным, знойным и очень темпераментным мужчиной, не то что его пустоголовый щенок. Правильно ведь говорят — не верить вздорным слухам.       — К чему ты клонишь, сука? — рычит взбудораженный альфа.       — К тому, что твой папочка любит скакать на моём члене, точно непревзойдённая наездница, объезжающая арабского жеребца, тупица. Слышал? Да-да. Омега в розовом нагибает твоё семейство в буквальном смысле!       — Падла! — в ярости орёт гибрид красного волка, приводя в волнение других присутствующих альф. — Я на тебе живого места не оставлю! Неделями сидеть не сможешь. Вот увидишь!        — Ну, дерзай, что ли.       Все трое взвинченных, разгорячённых перепалкой гибридов набрасываются на маленькое красное авто омеги и принимаются раскачивать машину то вправо, то влево, заставляя Чонгука потерять опору под собой и потянуться за поручнем, чтобы ухватиться за него и перестать болтаться по салону, будто погремушка. Но не выходит. Чонгук больно ударяется головой об руль, продолжая выслушивать обидные ругательства вперемешку с извращёнными желаниями обладать им. Сколько раз трахнуть, сколько раз спустить внутрь, сколько раз ударить, чтобы после с чувством выполненного долга выкинуть обнажённое, истерзанное, неоднократно использованное несколькими тело на безлюдной улице…       Чонгук сбился со счёта.       Он не удерживается на сиденье и против собственной же воли прижимается щекой к запотевшему окну, краем глаза замечая, как кто-то из надоедливых гибридов облизывает стекло, клацая зубами.       — Фу! Ну и мерзость! А машину-то за что? Я же вам за это руки поотрываю! — наконец выходит из себя Чонгук, возмущённо поднимая чёрные уши вверх. Плевать на себя, но не на свою шикарную красненькую детку, не заслужившую настолько грубого обращения с ней.       На периферии смятённого сознания всплывает избитая, но лаконичная фраза родного папы, не раз обжёгшегося в отношениях не с теми альфами: «Хищники травоядным не друзья. Тем более, не любовники. Хищники не водятся с травоядными просто так. Не заботятся, не волнуются. Не любят. Потому что не умеют. Хищники желают от травоядных лишь одного». «Как и все другие обычные альфы от таких же обычных омег», — добавил смущённый признанием Чимин. «Это не одно и то же, мой мальчик»,— пояснил взволнованный папа. — «Гибриды хищников — сильные, выносливые. В постели заботит только собственное удовлетворение. Доводят себя до неоднократных оргазмов, используя тело травоядных, как только заблагорассудится, а таких, как нас, оставляют калеками. Я не буду говорить, как. Не стану вдаваться в подробности. Сами всё хорошо понимаете. Так что запомните мои слова. Не играйте с огнём».       Гибриды хищников — все трое — безудержные, сердитые, раздражённые — ни в какую не унимаются, не оставляют Чонгука в покое, прячущегося в собственном красненьком авто, будто детёныш в маленькой конуре, куда нагло пытается вломиться бездумное зверьё и всё разрушить на пути своём. Лобовое стекло покрывается мелкими узорчатыми трещинками, боковое зеркало ломается, а на увеченном от удара об руль лбу начинает проявляться небольшая шишка.       Чонгук не подаёт виду, хоть и стискивает челюсти вплоть до зубного скрежета; как бы трудно не давалось — пытается сохранить самообладание и не выдать растущего чувства паники, а кроличья сущность внутри подводит, поскольку напряжена настолько, что не скрыть её от чужих, пытливых глаз. Кричащим животным инстинктам невозможно полностью противостоять, и в этом заключается слабость всех омег. Он крепко прикрывает дрожащие веки, отважно борется с разбредающимися в панике мыслями и с колотящимся, как назло, сердцем, прижимая к твёрдой груди пилочку-складной ножичек.       — А мне бы не помешало держать в бардачке метательные ножи и сюрикены… Сюрикены, блядь! Я что — ниндзя?!       Красненькое авто перестаёт покачиваться.       Неожиданно.       Чонгук, находясь в недоумении, медленно приоткрывает слезящиеся глаза.       Озверелые, невменяемые гибриды красного волка, тасманского дьявола и росомахи неторопливыми шагами отступают назад и, жутковато скалясь, недоверчиво высматривают кого-то впереди себя, гортанно порыкивая и брызгая слюной. Чонгуку обзор не доступен. В мыслях — со всей дури надавить на газ и сбить на сумасшедшей скорости отступающих больных ублюдков, но…       На крышу красненького авто легко и ловко запрыгивает огромный в размерах таинственный незнакомец, аккуратно и медленно присаживающийся на корточки, будто перед неминуемым нападением, и совсем неаккуратно царапающий длинными острыми когтями верх подпорченной машины.       Хищник. Ещё один. Гибрид какого плотоядного животного — неизвестно. Однако, лицо Чонгука предательски покрывается жарким румянцем, когда басистый звучный голос раздаётся почти на всю улицу:       — Что тут, вашу мать, происходит?       Заявившийся совсем кстати рассерженный гибрид кошачьего происхождения грациозной походкой спускается вниз по крышке двигательного отсека и красиво спрыгивает с потоптанной разбитой машины, уверенно разгоняя подонков в стороны.       — Для особо недогадливых я спрошу ещё раз — какого хуя вы тут устроили?       Чонгук беспомощно размыкает сверкающие в розовом блеске губы, чувствуя, как сильно принимается грохотать в груди неуёмное кроличье сердце, как пульс всё сильнее учащается и бьёт набатом в висках. Он едва может сделать грёбаный вдох, от которого чуть ли не зависит вся его ничего не стоящая жизнь, потому что…       Господи.       О, Господи.       Чонгук парализован.       Этот альфа слишком большой. Возможно, большой во всех смыслах этого слова — Чонгуку ещё предстоит узнать. Он отличается от всех других альф. От всех гибридов. Хищников. У него массивные плечи, широкая спина, напряжённая сильная шея, стальные мышцы, почти что рвущие мешающую на нём грубую ткань. Рубашка вот-вот расползётся по швам. Крупные ладони, мощные бёдра, длинные натренированные ноги.       Чонгук не спутает его ни с одним другим альфой.       Ни с одним другим мужчиной.       — Это же, чёрт бы его побрал, Ким Тэхён!              

***

             

Тремя месяцами ранее.

                    Удушающая июньская жара растекается по всему городу, как алый румянец по лицу каждого одинокого альфы, что жадными взглядами провожают Чонгука в откровенной прозрачной блузке и коротких джинсовых шортах с заклёпками, словно ускользающий из рук спелый ароматный персик с нежной мякотью внутри; того самого Чонгука, который печёт сильнее, чем солнце Сомали. Воздух плавит незащищённую кремами медовую кожу, сладкий на вкус пот тонкими каплями стекает по напряжённой мускулистой спине, заманчиво собираясь в ложбинке, а горло смачивает охлаждающий молочно-банановый коктейль, пачкая уголки соблазнительно приоткрывшегося рта самым порочным образом.       Чонгук демонстративно не обращает ни на кого внимания, развязно сминая пухлыми розовыми губами трубочку из-под бананового напитка и легко пробирается на трибуну, чтобы поудобнее усесться рядом с лучшим другом — Чимином — с целью поглядеть на горячих мускулистых парней из высшей школы, готовящихся к предстоящей большой игре.       — Опоздал, — снисходительным тоном констатирует Чимин, даже не удосужившись окинуть опоздавшего друга хоть каким-нибудь взглядом.       — Пфф… И тебе доброго утра. Будто бы я мог что-то пропустить.       — Да ну тебя. Здесь самое пекло. Прямо-таки Геенна огненная.       — Ага, как же, — посмеивается Чонгук, закидывая одну хорошо подкачанную ногу на другую. — Только вместо жарких адских псов — одни безмозглые альфы, чьи моральные принципы ничем не отличаются от принципов уличных кобелей, готовых по первому же зову трахнуть любую доступную дырку.       — Боже… — разочарованно вздыхает Чимин. — Какой же ты сегодня душнила. Уйди. Отсядь от меня.       — Ты же здесь ради него? — с усмешкой в глазах произносит Чонгук, качая головой в сторону кэтчера Намджуна, готовящегося занять правильную позицию.       — Ради кого это? — с недоумением спрашивает Чимин, хлопая хитрыми глазками.       — Ой, не пизди мне тут. Раз прикидываешься дурачком — тогда уж подыграю тебе. Ради двучленного змея-искусителя.       — Заткнись.       — И как оно? — не унимается раззадорившийся Чонгук, подсаживаясь всё ближе. — Скакать одновременно на двух членах? Скажи-скажи-скажи.       — Я не позволяю себе слишком многого с плотоядными. Сам знаешь. Ничем хорошим это не заканчивается.       — В смысле?       — Тебе в подробностях?       — А как же? — смеётся Чонгук. — Я же не отстану от тебя, пока всего не выведаю. Ну, каково оно — трахаться с хищником?       — Какая же ты, всё-таки, дрянь приставучая…       — Пусанская. Весь в тебя, милый.       Ведущий разгульный образ жизни, развязная стерва Чон Чонгук заприметил Чимина сразу же, как только вошёл в неизменно любимый им ночной клуб, где часто проводились приватные вечеринки для особо узкого круга. На фоне неизбывно будоражила слух томная музыка, вводящая завсегдатаев чуть ли не в гипнотический транс, а в тот знаковый вечер играла прекрасная Sheryl Crow, и её побуждающая заняться чувственным сексом прямо на танцполе — Sigh Your Name.       Неоновые лучи от прожектора змеями расползались по полуобнажённым стройным телам танцующих посетителей, двигающихся в рваном ритме; просачивающиеся сквозь них мягкие, неяркие блики от диско-шара путались в плавных покачиваниях бёдер гибкого молодого человека, почти забывшегося в танце. Тихие вздохи, липкий туман, хитрый взгляд тёмно-карих глаз, неотрывно устремлённых на Чонгука, непринуждённо покуривающего ягодный вейп прямо у барной стойки.       Вседозволенность обнажает не только самые потаённые, безобидные, но и самые страшные человеческие пороки.       Чимин намеренно приводил в беспорядок угольно-чёрные волосы, делая их растрёпанными, будто после бурного секса; специально наносил на плюшевые розовые губы растушёванный тинт малинового оттенка, чтобы и без того пухлый рот казался ещё более чувственным, как после страстного поцелуя покусанным. А идеально облегающая грудь бирюзовая блуза открывала заманчивый вид на призывно стоящие горошины сосков.       Тогда Чонгук и познакомился с Чимином и без лишних слов завёл за плотные раздвижные портьеры, где над огромной кроватью висел не менее огромный зеркальный потолок.       Именно здесь ещё не совсем раскрепощённый Чимин впервые попробовал женское омежье тело, на пару с Чонгуком развлекаясь с распутными девушками самыми неподобающими, непристойными образами в самых неудобных позах.       Чимин успевал поглядывать наверх, пока его разгорячённый, влажный от слюны член ласкала губами рыжеволосая девица с откровенной татуировкой на пояснице «Вылижи меня здесь», а в это время на другой стороне поскрипывающей кровати Чонгук размеренно вбивался с жаркую узость светловолосой красавицы, держа её прямо на весу. Никакой неуверенности; никакого чувства стыда. Чонгуку перестал нравится однотипный секс с однотипными альфами, ничего нового не предлагающими, кончающими быстрее, чем их партнёры, остающиеся ни с чем. А омеги мужского и женского пола всегда отдавали себя без остатка, даруя самые незабываемые сладкие ночи.       — С Джуном я занимаюсь сексом без проникновения, — откровенно признаётся Чимин, приглаживая маленькой ладонью беличье ушко с кисточкой.       — Скукота, — наигранно зевая, отвечает Чонгук.       — Я беру у него в рот, позволяю ему кончать мне на лицо или же глубоко в горло. Глядя прямо ему в глаза, глотаю его семя.       — А тут уже интересно. А что насчёт Джуна? Как он ублажает тебя?       — Вылизывает меня.       — Дальше…       — Сосёт яйца.       — И?       — Всё.       — Всё?!       — Мне этого достаточно, чтобы бурно кончить.       — В жизни не слышал ничего более унылого, — разочарованно выдаёт Чонгук. — Вы замужняя пара, уставшая друг от друга и просто тупо выполняющая свой супружеский долг? Или престарелая чета, которым многого уже и не надо?       — Ты не понимаешь, в каком мы положении, Чонгук-а, — раздосадованно заявляет Чимин, переходя на полушёпот. — Мы не можем быть друзьями. Мы не можем быть любовниками. Мы не можем трахаться, как обычные альфы и омеги, не причиняющие друг другу телесных травм. Если Джун в порыве животной страсти порвёт меня — я вырву кусок плоти с его шеи. Неосознанно. И всё закончится для нас двоих. Навсегда. А может, и смертью одного из нас.       — Расстаньтесь, — без малейшей эмоции на лице, наконец отвечает Чонгук.       — Что?       — Говорю — расстаньтесь тогда. С какой целью вы оба, два идиота, балансируете на грани, зная, что вам не быть вместе?       — Я… Я не могу, Чонгук-а.       — Почему? Он тебя силой удерживает рядом с собой? Наобещал всякого? Запудрил мозги? Или у него имеется какой-то компромат на тебя, раз ты от него уйти не можешь?       — Я просто не могу.       — Блядь… — фыркает Чонгук, недовольно дёргая ушами. — Ты что? Влюбился в хищника, придурок? Только не говори, что…       — Я не хочу это обсуждать, — резко выпаливает Чимин, начиная дрожать всем телом — то ли от злости, то ли от безысходности. — И вообще, мне нужно охладиться. Что ты пьёшь?       — Молочно-банановый коктейль.       — Фу. Ненавижу молочные коктейли.       Негодующий, чем-то явно расстроенный Чимин, быстро сменяет тему и тут же срывается с места, будто в самом деле уязвлённый сказанным Чонгуком, не видящим ничего плохого в том, чтобы расстаться с тем, кто не подходит в качестве партнёра. Тайные отношения, неправильная связь, плохой секс. Чонгука не волнуют даже те достаточно хорошо сложенные собой альфы, что в поте лица тренируются на поле: сейчас всё его внимание устремлено на себя одного — единственного и неповторимого. Себя не полюбишь — никто не полюбит. Простая истина. Чонгук допивает молочный коктейль, деловито вынимает из кармашка коротких шорт собственный телефон в силиконовом кейсе, украшенном кристаллами Swarovski, и, пользуясь подвернувшейся возможностью, заходит в личную галерею.       На одном из пикантных снимков Чонгук повёрнут спиной к зеркалу, демонстрируя крепкую округлую задницу в розовых стрингах, кажущуюся из-за нижнего белья ещё более роскошной и аппетитной.       На другой фотографии, Чонгук прогибается в пояснице, показывая самому себе, собственному отражению, насколько плотно тонкая кружевная ткань обтягивает его массивный член и крупные яйца, наполненные семенем.       А на третьем фото… Чонгук наклоняется перед зеркальным столиком, заводит руку за спину и скользит головкой резинового члена к мокрой от природной смазки дырке, медленно погружая игрушку в себя. Пересматривая снимки, Чонгук в красках припоминает собственные тихие вздохи, жар внизу живота, усилившиеся природные запахи; то, как влажная дырка растягивалась вокруг внушительной ширины фаллоса, и то, как мягко она чавкала, обволакивая игрушку целиком.       Чонгук резко оборачивается назад, замечая сальный, похотливый взгляд зрелого альфы, полный грязных намёков и двусмысленности.       — Так и зрения можно лишиться, — сквозь зубы проговаривает Чонгук, убирая телефон.       — Что? — придя в себя, недоумённо спрашивает застигнутый врасплох альфа.       — Говорю — глаза выцарапаю, тупица озабоченная! Ну-ка, отсел подальше!       Несмотря на ничтожные оправдания оступившегося взрослого альфы, инстинктивно зацепившегося за снимки интимного характера, Чонгук продолжает негодовать, смачно ругаться и сердито скалиться до тех пор, пока на игровом поле не возникает внезапно нагрянувший, будто стихийное бедствие, сплошной беспорядок и неразбериха. Крики, вопли, визги. Среди сцепившихся друг с другом дебоширов Чонгук сразу же распознаёт своего — тихого и скромного Чимина, влезшего в драку с девушкой, накрепко схватившейся за его вечно растрёпанные волосы.       — Она же ему сейчас все волосы повыдёргивает! Мерзавка!       Чонгук подрывается с места, на всех парах направляется к выходу с трибуны, усердно пробираясь сквозь плотно сидящих друг к другу альф и омег, не извиняясь за оттоптанные ноги. Потасовка между парнями и девушками — табу. Недопустимое своеволие. Но кто виноват, что школа для девочек находится практически рядом со школой для мальчиков? Кто виноват, что многие парни часто грешат тем, что ошиваются во дворе чужой школы, как и сами девушки — на запрещённой для них территории? Запретный плод сладок. И только поэтому, парни-омеги нередко якшаются с омегами-девушками. Где такое видано? Ведь прямо сейчас Чимин хватает юную и крепкую незнакомку за синие волосы и царапает ей лицо. А незнакомка, естественно, в долгу не остаётся и также мёртвой хваткой цепляется за угольно-чёрные волосы Чимина, норовя в отместку выдернуть их с корнем. Она страшно рычит, больно пинается, выкрикивает обидные оскорбления.       Она — альфа. Сильная, неуязвимая, быстрая. В то время как Чимин — омега-травоядный гибрид, умеющий лишь сопротивляться.       Собравшиеся на поле что-то кричат, смеются, подначивают быть твёрже, неумолимее, увереннее в действиях, и девушка-альфа, воодушевляясь немалой поддержкой, со всей силы ударяет Чимина кулаком по скуле, упиваясь подбадриваниями со стороны.       Чонгук расталкивает толпящихся зевак с телефонами, снимающими безобразную драку, когда по полю вибрацией раздаётся утробный раскат рыка.       — Угомонились! Живо!       Альфы напряжённо замолкают, расступаясь перед внезапно явившимся мужчиной, которому явно больше двадцати пяти лет; омеги же подчинённо оседают на землю и не поднимают глаз, чувствуя чужое животное превосходство над всеми. Только Чонгук неподвижно остаётся на месте, принципиально подавляя в себе разволновавшуюся кроличью сущность.       Впервые, и это не столько напрягает, сколько пугает.       У незваного мужчины выдающийся рост — все находящиеся поблизости переполненные небывалой завистью альфы чувствуют в нём явного соперника, без какого-либо разрешения перешедшего чужие границы. Ведь у соперника — широкоплечая, подтянутая, статная фигура, крепкие, перекатывающиеся мышцы, мускулистые бёдра и твёрдая как орех задница. Омеги же видят в нём потенциального любовника. Идеального ёбыря-осеменителя.       Безупречно уложенные, чёрные густые волосы; янтарные глаза с зрачками круглой формы, но неестественно раскосые глаза с длинными, пушистыми ресницами. Агрессивные феромоны, абсолютно невменяемый бешеный взгляд и огромные белоснежные клыки. Омеги чувствуют, как зудит уязвимое, пахучее местечко на стыке шеи и плеча, и потому крепко зажмуривают веки, незаметно отползая.       Кроме того, в отличие от всех альф-полукровок, у незнакомца явно выраженные признаки гибридизма. Что есть редкое явление. Небольшие, закруглённые уши с белой отметкой на тыльной стороне, и длинный, достигающий одного метра равномерно опушённый хвост, с поперечными полосами-кольцами.       Ещё один звериный, первобытный рёв, вырвавшийся глубоко из груди — и придавливающая тяжесть доминирования оседает внутри каждого впечатлительного омеги.       В том числе, и Чонгука. Ведь перед ним не кто иной, как… разъярённый, самый быстрый и опасный хищник на земле. Настоящий гибрид гигантского, крупного тигра, с удлинёнными, саблеобразными клыками.       — Минджон, что ты тут устроила?! — Тэхён молниеносно подлетает к разгневанной девушке и хватает за запястье, резко дёргая на себя. — Остынь, дурная.       — Этот… — хрипит Минджон, стискивая зубы. — Этот сукин сын трахался с моей девушкой! С моей! Я его убью! Я сейчас же его убью! Опусти меня немедленно, Тэхён!       — Эй, полегче, сумасшедшая, ты ему чуть все волосы не выдрала! — наконец вмешивается Чонгук, злостно посматривая на буянящую вовсю девушку. — А ты… Тэхён, усмири свою…       И, правда, кого?       Потревоженный Тэхён с явным любопытством оборачивается на выразительный, певучий голос, окидывая оценивающим взглядом вызывающе разодетого Чонгука с ног до головы. Придерживая руку поутихшей Минджон, саблезубый альфа ослабевает хватку. И всё становится на свои места. По крайней мере, для Чонгука. У некоего, ещё Чонгуком неразгаданного, таинственного Тэхёна и его неугомонной подружки Минджон — острый разрез глаз. Янтарные глаза. Множество родинок. Наглая ухмылка, будто одна, разделённая на двоих, которая, порой, может быть и похабной. Чонгук это сразу увидел. Таких, как Тэхён, он не раз уже встречал. И не раз послал на хуй после необходимого в течку грязного совокупления. Острые длинные клыки, только у Тэхёна они всегда на виду. Тигровые уши и хвост. И угрожающее, свирепое рычание.       Минджон — сестра Тэхёна. И выглядит точно близнец.       — В общем, держи свою сердечно любимую родственницу на привязи, — опамятовавшись, Чонгук загораживает собой слегка побитого Чимина и смело идёт в наступление, — а лучше — на железной цепи, как бешеную, не подающуюся контролю суку. Ты только взгляни, что она тут устроила!       — Ах ты… — срывается с места Минджон, но родной брат тут же останавливает её, хватая за шкирку, будто тявкающего щенка.       — Молчать! — командует Тэхён, сверкая выпирающими клыками, и вновь обращает пронзающий душу взор на Чонгука. — Ну, я весь внимание. Хочешь выговориться — говори. Bitchy.       Bitchy.       Bitchy, намеренно сорванная с его губ, звучит как грязное ругательство, которое часто используют в постели в качестве избитой фразы: «Хороший, послушный мальчик. Хочешь, чтобы тебя выебали, как безотказную, бессовестную шлюху, да? Хочешь принять мой член гораздо глубже, чем обычно? Ты достаточно хорошо подготовился для меня, чтобы я разрушил твою жадную дырку, а, шлюха?»       Гормоны в крови начинают бурлить, будто адская лава в жерле ожившего вулкана; щёки покрываются неуместным багровым румянцем, а колотящееся сердце теперь уже заходится в болезненно-бешеном ритме.       Проявляются инстинкты кроличьей сущности.       Боже.       Нет.       Не сейчас.       — А я уже всё сказал, — дрожащим голосом отвечает Чонгук, беря себя в руки. — Чтобы больше духу её здесь не было. Кто знает, почему возлюбленная Минджон перекинулась на парней. Это ваши проблемы, а не Чимина!       — Дальше, — коварно ухмыляясь, Тэхён почему-то подстёгивает Чонгука быть чуточку откровеннее. — Продолжай.       — Минджон! Может ты любовница такая себе — без слёз не взглянешь, раз твоей гулёне больше не мила твоя киска?       — Какой же у тебя острый язык, — хрипло смеётся Тэхён, вызывая у Чонгука явное недоумение. — Не злись, Минджон. Ты только послушай его. Ведь столько интересного и необычного можно узнать от человека, который впервые тебя видит.       — Кто знает, — не замечая насмешки Тэхёна, распалённый Чонгук продолжает нести всё, что первым придёт в разгорячённую голову, — возможно, мы с Чимином на пару поимели твою уже бывшую девушку, балдеющую от двойного проникновения.       — Так вот, что ты из себя представляешь, Bitchy.       Тэхён, такой весь из себя рассудительный, что бесит; сдержанный, уравновешенный, даже несмотря на адское пламя в янтарных раскосых глазах, неотрывно смотрит в глаза напротив — круглые, чёрные, как необъятный космос — глубокие, полыхающие взрывающимися звёздами. Он видит перед собой взбалмошную стерву с непокорным нравом, непомерной гордыней и бурным темпераментом. Самую настоящую несносную суку, явно не глупую, находящуюся у себя на уме. Вызов брошен, а Чонгук не уступает. Ни в какую. Высокомерный взгляд, злорадная ухмылка.       — Что? Язык прикусил?       — Нет, — спокойно отвечает Тэхён, неприкрыто изучая Чонгука. Даже несколько нагло. Он подходит чуть ближе — гораздо ближе положенного, и наклоняется к прижавшемуся чёрному уху, заговорщически шепча. — Просто представляю, как наша громкая ругань, препирательства, разборки, проклятия и ссоры, плавно перетекают в жаркий, спонтанный секс.       Чонгук непроизвольно дёргается, будто ошпаренный кипятком. Гулко сглатывает. Гипнотизируя пристальным взглядом, не раздумывая, со всей силы замахивается с целью всучить самую что ни на есть звонкую, увесистую пощёчину самому злейшему на свете врагу, но Тэхён ловко перехватывает запястье и уводит за спину.       — Хочешь ударить меня, Bitchy?       — Отпусти, — испепеляющий насквозь взгляд сквозит жгучей яростью.       — Ты правда хочешь ударить меня? Ты же можешь нежно провести ею по моей щеке, но вместо этого выбираешь причинить мне боль? А за что? Что я сделал не так?       Чонгук позорно вздрагивает, почти трясётся, не понимая даже, что с ним происходит, но гордо вздёргивает подбородок и грубо одёргивает руку, отшатываясь назад, к Чимину.       — Надеюсь, я вижу тебя здесь в первый и последний раз, — выпаливает выбитый из колеи Чонгук, чувствуя, как нечто незримое глазу безжалостно сжимает его горло. — Больше никогда не появляйся на моём пути. Слышал? Никогда!       Постепенно жара спадает, поле пустеет, игроки разбредаются кто куда, а недавняя размолвка всё ещё густым маревом висит над головой двадцатишестилетнего Тэхёна, оставшегося одним у высшей школы для мальчиков, где учится Чонгук.       Больше никогда не появляйся на моём пути. Слышал? Никогда.       Но почему?       Потому что ты…       Ты…       Мой наихудший, злейший враг.       Плотоядный хищник.       — И в этом вся моя вина?              

***

             

Спустя две недели.

                    Солнце заходит за горизонт. Знойное вечернее небо постепенно окрашивается рыжими пушистыми облаками, а лёгкий летний ветерок треплет зелёные листья высоких деревьев, растущих на школьном дворе с гордо раскинутыми ветвями. Над опустевшим зданием сгущаются сумерки — сиреневые краски, — а сам городок медленно приобретает пурпурные цвета. Чонгук, переводя дыхание и таки не дозваниваясь до Чимина, не обращает внимания на всю красоту вокруг него, плюя на неё с высокой колокольни. Он обессиленно останавливается на третьем этаже школы для мальчиков, которая уже два часа как пустует, и ругается себе под нос.       Чимина нет ни на первом, ни на втором этаже.       Ни в одной чёртовой аудитории, ни в столовой, ни в библиотеке.       И даже ни в туалете.       Одна курчавая, живущая своей жизнью прядка, непослушно спадает на влажный от пота лоб, будто специально, чтобы до конца вывести из себя, и Чонгук нервно сдувает её, продолжая долгие, бесплодные поиски пропавшего из виду разгулявшегося не пойми с кем друга.       Кристаллик Swarovski очень вовремя, весьма кстати отклеивается от силиконового кейса мобильного телефона, и Чонгук, в этот момент оказываясь за углом школьного двора, приходит-таки в нечеловеческую ярость.       — Ах ты ж… Сука-сука-сука!       И тут же слышит кокетливое хихиканье.       Глаза Чонгука — чёрные-бусины — удивлённо распахиваются, а рот против воли, сам по себе приоткрывается.       Такой нежный, такой крошечный Чимин совсем не нежно обхватывает талию Намджуна, сжимая ноги за его могучей, крепкой спиной, и впивается в чужие губы, настойчиво углубляя поцелуй. Слышится смачный чмок — Чонгук вздрагивает. Не столько от отвращения, сколько от негодования. Его друг похабно стонет (мяукает?!), не думая даже о том, что кто-то может их услышать; зарывается в светлые волосы изящными пальцами и… подмахивает бёдрами. А подмахивает слишком по-блядски, будто уже седлает сразу два члена. Чёрт бы его побрал. Влюблённый идиот. Чонгук фыркает, приходя в замешательство. Так же нельзя! Намджун с рыком сминает пышную задницу, вжимает Чимина в стену и нагло трётся крепкой эрекцией (скорее, эрекциями) об изнывающий, чувствительный пах Чимина. А Чимин — ответно о все два члена альфы и… Начинается вакханалия. Происходит сплошной беспорядок. Прямо на глазах ошеломлённого Чонгука. Дыхание сбивается. Напрочь.       Либо от злости, что Чимин — наивный придурок, либо от того… что самому не хватает чего-то такого… Грубого, безумного, любовного. Чонгук отгоняет подобные мысли. Некогда забивать голову всякой ерундой. И пока он, тихо поглядывая, находится в ступоре, Чимин со всей силы пытается сорвать с Намджуна толстовку, дёргая её то за ворот, то за рукава, в то время как Намджун держит своего неугомонного любовника за округлые ягодицы прямо на весу точно так же, как и всю ситуацию — под контролем.       — Ц-ц, — цокает Чонгук, топая ногой по земле. — Чимин, ты же доиграешься. Дурошлеп.       — А подглядывать за ними — это тоже своего рода игра?       Внезапно пошатнуться на ровном месте Чонгука заставляет вовсе не неудобная обувь с высокой платформой, не давящая усталость от долгой беготни в поисках Чимина, не чрезмерно легкомысленное поведение лучшего друга, а низкий басистый голос, чуть ли не режущий обострённый, чувствительный слух. Внимательный хмурый взгляд янтарных глаз, смелый разлёт тёмных густых бровей, слишком выразительное, слегка удивлённое лицо. Лицо молодого, но опытного мужчины, назвать которого незнакомцем уже не выйдет. Чонгук медленно отмирает, вопросительно дёргая бровью. А во рту пересыхает, и сердце предательски бьётся в начинающей ныть груди. Потому что возникшее внутри напряжение — совсем непривычное, болезненно лихорадочное; то самое, что возникает при первой влюблённости… При первой грёбаной, мать его, влюблённости! Дьявол! И это чувство, сбивающее Чонгука с толку, поклявшегося ни за что не связываться с плотоядными гибридами, ничем не отличается от того чувства, что зародилось в присутствии опасного Ким Тэхёна, впервые явившегося на игровое поле.       — Сказал же — не появляться на моём пути. Тебя здесь быть не должно.       — Ровно так же, как и тебя, — Тэхён облокачивается спиной о стену, складывая крепкие руки на такой же крепкой груди, и слабо улыбается, взмахивая длинным тигровым хвостом.       И эта улыбка, не предвещающая ничего хорошего, кажущаяся глумливой, распутной, пробивает на трепетную дрожь. Хищник обманным путём пытается затащить добычу в собственное логово. Это же так очевидно. Чонгук в этом уверен, как ни в чём другом, и только поэтому вместо того, чтобы начать препираться, словно бешеная разгневанная фурия, он демонстративно поворачивается к Тэхёну спиной, чтобы избавиться от дьявольского соблазна посмотреть на понравившееся лицо с раскосыми глазами, будто чёрной подводкой подведёнными. Чонгук использует всякие жидкие лайнеры, удлиняющие ресницы тушь и тёмные тени, а этому альфе хоть бы что. Они ему даже не нужны. Что за наказание такое? Порочная красота, подаренная самой природой, чтобы искушать души тех, кто невинен.       Но Чонгук не невинен.       — Ты следишь за мной? Ходишь по пятам? — не оборачиваясь, бросает Чонгук.       — У моей взбалмошной Минджон несносный характер. Как всегда нашла проблему там, где её, по сути, не было. Она осталась после уроков из-за очередной драки. Вся в меня — я таким же был в её возрасте. Проводил до дома и решил вернуться, как только увидел, как ты бегаешь на высоченных каблуках по всей территории школы, будто ошалелый.       — Сталкер, что ли? — Чонгук гулко сглатывает, смачивая слюной пересохшее от усилившегося волнения горло. — Какая тебе разница, как я бегаю?       — Нет, — Чонгук принципиально не разворачивается лицом к собеседнику, а сам собеседник пристально разглядывает чужую поясницу и продолжает улыбаться собственным безобидным мыслям. — Я просто хотел извиниться перед тобой за непозволительное поведение. За то, что начал не с того. Прошу прощения за неуместный флирт и неправильные слова. Такого больше не повторится.       — Конечно не повторится. Я не позволю. Извинения приняты.       — Мир? — уверенный в своей маленькой победе, Тэхён отлипает от стены, медленно приближается к Чонгуку и терпеливо ждёт, когда тот обернётся к нему и встретится с ним глазами. Лицом к лицу.       — В смысле? — Чонгук вздрагивает, когда слышит бархатистый низкий голос у своего уха.       — Давай будем друзьями? — Тэхён протягивает руку для дружеского рукопожатия, так лучезарно и широко улыбаясь, что раскосые глаза расползаются в две тонкие линии.       Мгновение.       Всего одно ничтожное мгновение.       И на костяшках узловатых пальцев чувствуется болезненный удар.       Будто ножом по сердцу.       Тэхёна отвергают. Не в первый раз…       За непохожесть на других…       Отвергают, поскольку пиздец как побаиваются.       Кроме броской, устрашающей внешности, его природный запах — агрессивный феромон, не каждый способный выдержать. Насыщенный, терпкий, сладковатый. Животный. Мускус — смолистый, вяжущий на языке, и настолько тяжёлый, что для многих омег — чуть ли не отталкивающее зловоние, а для альф — угрожающий, подбивающий на разборки сильный раздражитель.       И мир вокруг Тэхёна вновь приобретает привычные для него краски: серые, монотонные, ничем не примечательные.       Он вновь чужой среди своих. Среди гибридов.       — Друзьями?! — вскрикивает Чонгук, мгновенно взрываясь. — С дуба рухнул?       — А что не так, Bunny?       — Bunny?! — Bitchy было ещё ничего… Но Bunny… Это ни в какие ворота. — Ты зазнаёшься, мой хороший!       — Так объясни мне словами через рот — что я сделал не так?       — Много чего…       — Что именно? — подавленный, озадаченный, Тэхён стискивает челюсть, следуя за убегающим от него Чонгуком. — Что именно, кроме того, что я хищник?       — Такие, как я, не могут быть друзьями с такими, как ты! — кричит Чонгук, наконец оборачиваясь. — Что не ясно?       — А я выбирал, каким мне родиться, а?       — Не выбирал, — Чонгук на мгновение запинается и видит, как трясутся его руки. — Но и яйца свои подкатывать лучше к своему виду, а не к тем, кто тебе не пара. И никогда ею не будет.       — Я… всего лишь хотел… наладить контакт. Что в этом плохого, скажи?       — Иди в жопу со своими налаживаниями контактов, — напыщенно язвит Чонгук, игнорируя насквозь прожигающий тяжёлый взгляд неестественно янтарных глаз. — Будто я не знаю, чего именно ты хочешь от меня в первую очередь. Очередной разухабистый потаскун, от других таких же ничем не отличающийся.       Тэхён раскатисто смеётся. Смех, так сильно походящий на рыдания вымученного сердца, медленно перетекает в звериное, утробное рычание, и Чонгук весь подбирается, пугаясь. Еле сглатывает, с трудом преодолевая судорожный спазм в горле, и кадык плавно сдвигается вниз. Облегчение. Кратковременное. Чонгук выдыхает и крепко сжимает челюсть. Никуда не уходит, выжидая следующего шага от альфы. А альфа чувствует себя паршиво, ведь всем естеством ощущает, как животная ярость, поселяющаяся внутри маленьким росточком, целиком обхватывает его разум и всё человеческое в горячий душный кокон. И как не ненавидеть себя за это?       — А ты, Bunny? — вырывается у Тэхёна сквозь зубы. — Ты так взъелся на меня не столько из-за моего происхождения, сколько из-за того, что хочешь меня пиздецки! Разве я не прав? И только поэтому ты злишься на себя!       Круглые глаза — чёрные бусины — потрошат Тэхёна изнутри, будто мечом с односторонним клинком; от унизительного бессилия собственные ладони сжимаются в твёрдые кулаки. Чонгук старательно дышит, чтобы не наброситься и не убить Тэхёна к чёртовой матери. Хоть и знает, что не получится. Хоть и знает, что убить не сможет. Чонгук подрывается с места, всего на миг останавливается, будто в замедленной съёмке старого немого кино, и со всей силы замахивается, влепляя полновесную, сильную пощёчину, хотя мог бы кулаком разбить лицо. А Тэхён не сопротивляется. Считает, что заслужил. Не останавливает разгневанного Чонгука, как в прошлый раз сделал это. Позволил Чонгуку выместить на нём всю свою тупую, ничем неоправданную злобу и успокоиться. Пусть и ненадолго. Получить желаемое как самый вожделенный приз.       Наверное, Чонгуку сейчас так приятно…       — Полегчало?       — Нет, — сквозь душащие душу слёзы бросает Чонгук, не в силах поднять глаза. Ему больно. Ему, сука, чертовски больно. — Лучше бы я тебя измордовал до неузнаваемости, Ким Тэхён. Стало бы тебе это уроком. На всю жизнь.       Чонгук уходит, не оборачиваясь, а Тэхён неотрывно смотрит ему вслед, не двигаясь с места, будто намертво пригвождённый. И где-то в дальнем уголке сознания проскальзывает мысль: «Он остановит меня, да. Тэхён должен остановить меня». Но почему? Почему именно такие сбивающие с толку мысли закрадываются в голову? И почему Тэхён не останавливает? Что за напасть такая?       По пути домой начинается холодный проливной дождь, как и ветер, пробирающий до костей. И, как назло, у Чонгука, разрыдавшегося прямо посередине улицы, ломается каблук.              

***

             

Настоящее время.

                           Чонгук будто выныривает из вакуума на поверхность, жадно хватая губами воздух.       Пытается вырваться наружу, понимая, насколько глупо и несообразительно, будучи гибридом кролика, вмешиваться в разборки грозных альф-хищников, но ничего поделать не может, и слепо идёт по зову волнующегося сердца.       Знает, что пожалеет.       Знает, что получит сполна. Ещё и в этой вызывающей одёжке знойной танцовщицы то ли из сомнительного стриптиз-клуба, то ли из дорогого борделя, будто готовящейся обслужить каждого озабоченного крайне мерзкого клиента, не терпящего отказа.       Разоделся, дурак.       Вот только дверцу машины заклинивает. К счастью ли, к огромному сожалению ли…       Перед глазами разворачивается настоящая резня, мясорубка. Бессмысленная кровавая бойня в стиле Тарантино: до предела возбуждённые, рассвирепевшие гибриды хищников вообще позабыли, за чем сюда пришли и с какой целью. А точнее — за кем.       За языкастой стервозной сукой с безобразной манерой общения, да и к тому же ведущую беспутный образ жизни.       Но все трое учуяли манящий запах густой, сладкой крови — запах пролившейся крови Тэхёна. Вкусили её, распробовали. Просмаковали, ублюдки. Разорванная в лоскуты рубашка, брюки, разодранные в лохмотья; разлохмаченные, всклокоченные волосы. Не вырванные с корнем. Чонгук облегчённо выдыхает. Хоть здесь обошлось. Но многочисленные синяки на шее, глубокие царапины, горячие, пульсирующие раны… Что делать с ними? Бóльшая половина из них на всю жизнь останется бледными полосами на коже, как в напоминание не ввязываться туда, куда не просят.       Но не на коже Тэхёна.       Тэхён ввязался туда, куда надо.       Он ухмыляется.       Всего одна тёмная капля медленно скатывается с кожи у виска, разодранной чужим выгнутым когтем. Течёт по скуле и пачкает волевой, упрямо вздёрнутый подбородок. Тэхён не успевает даже смахнуть её, вытереться, готовясь к новому нападению. Некогда отвлекаться. Трое на одного. Как же несправедливо. И этот никчёмный порез у виска — единственное серьёзное увечье, полученное от невменяемых гибридов красного волка, росомахи и тасманского дьявола, в голос ноющие от многочисленных ран на голове, глубоких порезов на лице; от нестерпимой боли в сломанных носах, разбитых в кровь, изуродованных губах.       Один из почти поверженных хищников ползает на коленях, неустанно бормочет что-то несвязное себе под нос и с отвращением сплёвывает собравшуюся во рту кровь. Вместе с зубами. Ищет глазами в непроницаемой ночной темноте что-нибудь крайне значимое, очень нужное сейчас, тяжёлое и потому, как невменяемый, быстро шарит руками по сухой, заваленной камнями земле. И находит. Длинную деревянную палку с торчащими ржавыми гвоздями, вбитыми насквозь. Ту самую, что точно пробьёт череп, обезобразит лицо и намертво застрянет.       Чонгук больше не чувствует себя в безопасности. С абсолютно бледным, как полотно, лицом, он теряет последние жалкие остатки спокойствия и мнимого самообладания. От всей этой жуткой картины, ясно промелькнувшей в голове, начинает воротить, сильно потряхивать, будто припадочного. Прижимаясь к спинке прохладной поверхности сиденья, он ощущает, как льётся пот между лопатками; как суматошно стучит сердце, как под яремной впадиной неистово бьётся чувство всепоглощающего, безотчётного животного ужаса. Страшно теперь не за себя и не за чёртову красненькую детку.       Страшно за Тэхёна, на голых инстинктах действующего наверняка.       У него точно не все дома.       Потому что он, как укокошенный придурок, улыбается Чонгуку разбитыми в кровь губами, демонстрируя прорезающиеся до конца саблеобразные клыки и наливающиеся кровью янтарные глаза, пугающе сверкающие в ночи. И если ему таким образом захотелось пофлиртовать с Чонгуком, впечатлить своим героизмом, граничащим с тупостью, и утешить, причём в самой неподходящей ситуации, то ему не удалось. Поскольку они оба знают, что это конец… Поскольку Тэхён знает и чувствует, кто за его спиной и какая громоздкая штука вот-вот оставит его инвалидом.       Чонгук вскрикивает. Преодолевая дикую усталость в литых мышцах, со всей дури нажимает на газ и несётся на предельно бешеной скорости, разгоняя хищников-агрессоров в стороны, в сию же секунду разлетающихся кто куда.       Побитых, поверженных, не получивших желаемое.       И поделом.       — У меня заклинило дверцу! — нижние кроличьи зубы с неприятным клацаньем сталкиваются с верхними. — Я не знаю, что мне делать!       — Спокойно, Bunny, — Тэхён действует машинально, не теряя ни секунды драгоценного времени. — Больше не о чем волноваться, — и одним мощным ударом кулака ломает стекло и кое-как залезает внутрь разбитой машины. — Уезжаем отсюда. С ними я ещё разберусь.                     Взволнованный, перепуганный до чёртиков Чонгук останавливается то там, то тут, вслух огрызается на грязные обочины и придорожные полосы, а найдя подходящее место для паркинга, уже целых пятнадцать минут хлопочет возле первых попавшихся жилых домов, не желая оставаться с Тэхёном с глазу на глаз. Наедине. Потому что всё ещё его опасается.       Но в опасении ли дело?       Верх покорёженной машины открывается медленно, долго, ещё и с противным звуком. Чонгук поджимает висячие чёрные уши, недовольно морщась. И совсем некстати обращает внимание на сидящего рядом измученного Тэхёна, ни слова за всю дорогу не проронившего. Под открытым небом тихой звёздной ночи альфа кажется не таким уж… устрашающим, грозным. А кажется до невозможности прекрасным, слишком прекрасным. Настолько, что щёки, уши и вся шея предательски загораются огнём. Возможно даже альфа очень нежный, чуткий и… чувственный.       В постели.       Чонгук сразу же впадает в прострацию и забывает об окружающем его мире, без зазрения совести рассматривая Тэхёна, который, в свою очередь, молча глядит в перепуганные чёрные глаза-бусины и глумливо усмехается, даже несколько хитровато, спрятав за мимолётно проскользнувшей ухмылкой тайный смысл, понятный лишь ему одному.       Гляделки, что так сильно раздражают скептически настроенного Чонгука, и так сильно смешат расслабленного Тэхёна, длятся не дольше пары-тройки секунд, но кажется, что между ними двумя проходит целая вечность. Искра, буря, безумие. До чего же смешно. Чонгук всеми усилиями пытается скрыть смущение, но не выходит. Рвано дышит, дрожит. В животе взмахивают крыльями те самые грёбаные бабочки, которых Чонгук считал и вовсе дохлыми, если не мёртвыми. Ещё и щекочут внутренности, доставляя… приятный дискомфорт внизу живота. Сердце ускоряет ритм и пульс начинает зашкаливать.       — Ну и? — слетает с пухлых губ Чонгука, пытающегося выглядеть серьёзно и важно. — Как ты всё это объяснишь?       — Объяснить «что», Bunny?       — Откуда ты узнал, где я, и что нахожусь в опасности? Ходишь за мной по пятам, сексуально-озабоченная маньячина?       — Чисто случайно, — звонко смеётся Тэхён услышанному, качая головой.       — Случайности не случайны, мой хороший, — отрезает Чонгук.       — Если расскажу, всё равно не поверишь.       — А ты хотя бы попытайся.       — Хорошо, Bunny, — расслабленно и тихо отвечает Тэхён, очаровательно улыбаясь. — Твоя взяла. Что ж… Вечерами я часто сижу в соседнем баре, недалеко от моего дома, где коротаю время в одиночестве. Болтаю с барменом о жизни, немного пью, но много курю, из любопытства наблюдаю за посетителями-завсегдатаями, заглушающими себя, свои личные проблемы и боль крепким алкоголем.       — Слушатель из меня не очень — так и знай. Давай к самой сути. Ага.       — Этим вечером в бар нагрянула теперь знакомая нам с тобой компашка, — кивая в знак согласия, продолжает Тэхён. — Громко разговаривающая, вести себя прилично совсем не умеющая и всеми усилиями подбивающая незнакомцев на то, чтобы развернулась нешуточная, безобразная драка. И тут я услышал, как один из них произнёс твоё имя: «Чон Чонгук». Точнее, если дословно: «Эксцентричная стерва Чон Чонгук, носящий на шее кожаный ошейник «Bitchy», любящий дикие оргии с безнравственными омегами, беспорядочный секс и большие члены, коих у омег нет». Вот и возник у них вопрос: «Почему Чон Чонгук, по их мнению, безотказная сука, дающая и вправо, и влево, не трахается с альфами? Что за пунктик такой?» У меня уже там руки зачесались, но я еле сдержал себя, пока не услышал, как один из них — самый заинтересованный и заносчивый — знает, где ты сейчас и куда направляешься. И даже с кем. С Чимином. И в какой ночной клуб. Вот я и проследил за ними и вышел на тебя.       — И зачем тебе это? — вздёргивая бровью, спрашивает Чонгук. — Чего добиваешься? Взгляни теперь на себя. Оно того стоило?       — Ничего страшного, Bunny, — Тэхён любопытно склоняет голову, встречая в чёрных глазах напротив крайнее раздражение с примесью… едва уловимого вожделения.       — Но и на исполненный благодарности секс не рассчитывай.       — Я и не рассчитываю ни на что, только… Хочу задать вопрос.       — Ц-ц, — Чонгук наигранно закатывает глаза. — Дай угадаю. Почему я не заинтересован в альфьих членах?       — Нет, — шепчет Тэхён. — Почему ты избегаешь меня? Почему боишься меня?       Если так сильно хочешь?       — С чего ты взял, что я боюсь тебя? Ишь ты — какого о себе мнения.       — Тогда почему отталкиваешь? Почему считаешь, что дружба между хищником и травоядным невозможна?       — Я… — Чонгук осекается, опуская глаза вниз, — я не знаю… Точнее, знаю, но не скажу. Зачем тебе это?       — Может, всё потому, что кто-то надоумил тебя, что хищник может силой взять травоядного и навредить? Покалечить? Оставить инвалидом?       Чонгук пытается сглотнуть, что-то сказать, но ничего, чёрт возьми, не выходит.       — Ты мне нравишься, Bunny. Очень. Ты красивый. Не по-омежьи, что цепляет. И я никогда не причиню тебе вреда. Ни за что не обижу. Пожалуйста, только не бойся меня. И не отталкивай.       Потому что это так сильно ранит, и ни одно телесное увечье не сравнится с той болью, что причиняешь мне ты, когда отгоняешь меня от себя.       Невысказанные Тэхёном слова застревают комом в горле.       До Чонгука не сразу доходит смысл сказанного, а как только доходит…       Хочется взвыть в голос, но во рту пересыхает. Хочется слизать с порочных губ Тэхёна, явно морочащего голову, произнесённые им слова-ложную-клятву, будто цветочный мёд, но так можно стать врагом самому себе, слишком доверчивому и впечатлительному. Тэхён же играет на чувствах, безо всякого дозволения трогает за живое, пытается пробудить эмоции, чтобы получить в итоге своё. Не больше. Все хищники так делают…       И Тэхён не особенный. Нет.       Но так сильно хочется на мгновение забыться, чтобы мающееся сердце наконец пробило в груди огромную, смертельную дыру и подарило долгожданный покой, но…       Везде ебучее «но».       Салон авто погружается в гробовую тишину. Молчание затягивается.       Чонгук лишь заторможенно смотрит на Тэхёна и безумно хочет, чтобы тот вновь повторил всё, что только что произнёс. Пусть, может быть, и не искренне. Пусть, может быть, и с притворством. Ведь ложь порой бывает так сладка, что сердце начинает отчаянно быстро биться в груди; что дышать становится тяжко; что только в такие моменты чувствуешь себя по-настоящему живым, чего-то стоящим — стоящим большего, чем можно представить. И безгранично желанным. Щёки начинает прокалывать. Пылают алым. И на глазах появляются слёзы. Не скроешь. Смазанный взгляд скользит по крепкой шее, в которую Чонгуку безумно хочется уткнуться; по адамову яблоку, которое хочется губами вобрать, и точеной линии челюсти, по которой бы языком провести и поцеловать.       — Тебя нужно залатать, — холодно, почти отрешённо произносит Чонгук, желая казаться безучастным и крайне равнодушным ко всему, что происходит, берясь за руль собственного авто. — Воняет кровью. Фу.       — Ко мне?       — Ага! — вскрикивает Чонгук, заставляя Тэхёна подпрыгнуть на месте. — Сейчас! Размечтался.       — Тогда… к тебе?       — Ц-ц. Ты начинаешь бесить меня, Ким Тэхён! Поедем на нейтральную для нас двоих территорию. К Чимину. Всё равно он сейчас, по всей видимости, прекрасно проводит время кое с кем. Так что мы ему не помешаем.                     Борясь с волнением и неуместным смущением, Чонгук закрывает за собой дверь, пропуская Тэхёна вперёд. Небрежно бросает запасные ключи на ближайшую тумбочку, стоящую рядом со шкафом для верхней одежды. И бессовестно скользит глазами по мускулистой, широкой спине, обтянутой тонкой тканью разодранной рубашки. Квартира, к счастью, пустует. Объяснять Чимину, что происходит тут и что делает хищник на пороге его дома — хищник, которого Чонгук, как и всех прочих, всем сердцем ненавидит и сторонится, будто прокажённых — вовсе нет ни сил, ни желания. Чонгуку и так немыслимо неловко от всего происходящего.       Кончики кроличьих ушей горят.       А тут ещё и напряжённое молчание.       Обстановка накаляется.       Для Чонгука.       Но чувствует ли тоже самое Тэхён?       Квартира Чимина, находящаяся на восьмом этаже жилого комплекса, хоть и небольшая, но очень просторная и по-домашнему уютная: ничем лишним не нагромождённая, с большим мягким диваном, письменным столом и огромной, сука, двухместной кроватью, сразу попадающейся на глаза сконфуженному Чонгуку. Справа — небольшой телевизор. Ещё пара необходимых вещей и вовсе пропадают из внимания.       — Садись.       — Куда?       — Мне на шею, бестолочь. На диван. Куда ж ещё…       — Как скажешь, Bunny.       — Сейчас найду всё необходимое в аптечке и подлатаю тебя, как смогу. Учти, я тебе не медбрат.       — Хорошо. Доверюсь твоим рукам.       Блядь…       Разговорился-то как…       Если не обманывает память, у Тэхёна всего один порез у виска; зубы и клыки на месте, тигровые уши не прокусаны, а значит, ничего серьёзного… но, возвращаясь из ванны с аптечкой в руках, Чонгук замирает, будто вкопанный. Тэхён полуголый. Без верха. В одних разодранных брюках. Точно бомж. Стоит в одиночестве у большого окна, рассматривая огни мерцающего ночного города. Словно безнадёжный романтик. А может, глядит только на усыпанное звёздами бескрайнее небо и ищет там, высоко наверху, свою царицу Пентесилею. И нет ему никакого дела до эксклюзивных пентхаусов, всяких офисных центров, ночных клубов, баров… Они ничто, когда над сверкающим драгоценными камнями Сеулом висит тонкий серп молодой, зарождающейся луны.       А если отбросить все ненужные мысли, то в совокупности у Тэхёна — несколько лиловых синяков, ушибов и неглубоких ран от когтей и, может быть, от чужих клыков. Что есть плохо. Переломов нет. Что есть хорошо. Однако, между травоядным и хищником в самой неуместной ситуации повисает самая неловкая тишина из всех существующих. Чонгук внезапно осознаёт, что бесцеремонно рассматривает каждую часть рельефного тела задумчивого альфы, и потому глупо хлопает ресницами, не зная, что сказать.       — Всё. Не беси меня. Ты что — статуя Аполлона? Сядь уже.       Взволнованный близостью Чонгук усаживает гостя на место, а сам садится на подлокотник, на мгновенье забывая, как дышать. Чем дышать? Осторожно касается чужой кожи кончиками пальцев и клеит пластырь кое-как, будто поскорее хочет отделаться. Избавиться от альфы и убежать, пока не поздно. Куда глаза глядят. Пластырь-липучка выглядит совсем нелепо, криво, топорщится, торчит где-то у виска, ближе к глазу. Тэхён начинает посмеиваться, понимая, что Чонгук делает что-то не так.       — Знаешь, когда я был маленьким, мама целовала мои ранки, чтобы они поскорее заживали, — еле слышно произносит Тэхён, вырывая изумлённого Чонгука из потока собственных мыслей.       — Так у тебя мамы… — хмыкает Чонгук. — Но я не твоя мама, мой хороший.       — Ты жалеешь? — вдруг спрашивает Тэхён, поднимая пытливый взгляд на круглые глаза-тёмные-омуты.       — О чём?       — О том, что сейчас я рядом с тобой? Ломаю твои стереотипы о хищниках.       — Не зазнавайся. И нет. Я жалею, что из-за меня тебе сильно досталось. Погляди только, в каком ты состоянии. Хотя… Ты сам виноват. Тебя никто не просил вмешиваться.       — У тебя кончики ушей горят, Bunny, — тигровый взгляд сверкает золотом, пронзает, в душу проникает. — Интересно — почему? Я тебя смущаю?       — А у тебя член стоит. Очень крепко. Интересно — почему? Может, магнитные бури?       Чонгук намеренно язвит, чуть ли не жалит. А низ живота стягивается тугим узлом. Настолько, что становится трудно дышать. Двигаться. Голова и вовсе начинает идти кругом. Так и сознание можно потерять.       — Какая же ты Bitchy, Чонгук, — вырывается прежде, чем Тэхён успевает опомниться из-за чертовски переполняющих эмоций. — Притом ещё и коварная. Всё, как я люблю.       — А ты сукин сын, Ким Тэхён, — в ответ огрызается Чонгук, нагло обхватывая длинными татуированными пальцами чужую выдающуюся эрекцию, сильно сжимая.       — Нам точно не быть с тобой друзьями, Bunny!       — Потому что друг из тебя хуёвый! — захлёбываясь от перевозбуждения, бросает Чонгук, больно впиваясь пухлыми губами в разбитые губы улыбающегося сквозь поцелуй Тэхёна, нисколько не сопротивляющегося яростному кроличьему натиску.                     Жарко.       Становится невыносимо жарко.       И тесно в ебучей одежде, которой и одеждой толком не назовёшь. Что на Чонгуке, что на Тэхёне.       Сорвать бы её клыками, когтями, всем, чем угодно, чтобы после, подобно умалишённому, прижаться горячими губами к покрытой испариной коже и вылизать её всю — чувствительную, безупречную и к ласкам слишком восприимчивую, оставляя на ней лишь мокрые поцелуи.       Чтобы услышать похабные вскрики, мольбы и томные вздохи.       Собственное имя, звучащее словно благословение небес.       Да, такое сравнение поистине богохульное.       Но и сам секс является смертным грехом.       Тэхёну невыносимо душно, потому что его шальные раскосые глаза невольно опускаются на проколотые соски, прямо перед лицом вызывающе торчащие и нагло просвечивающиеся сквозь мешающую ткань. Чонгуку, потому что ловит на своей часто вздымающейся груди чужой, невменяемый взгляд, в котором ни капли нежности и обожания. А лишь животная похоть, голод и ярь.       — Вот и твоя настоящая сущность прорывается, тигр, — хмыкает Чонгук прямо в распахнутые, влажные от мокрого поцелуя губы, медленно опускаясь на бёдра Тэхёна и нагло усаживаясь сверху.       — О чём ты, Bunny? — ошеломлённо спрашивает Тэхён.       Он чувствует, как перехватывает дыхание под невольно дёрнувшимся кадыком, ведь Чонгук начинает лениво крутить бёдрами, раскачиваться, вырисовывать восьмёрки, будто в диком эротическом танце, намеренно елозя своим немаленьким, твёрдым членом по чужому разгорячённому паху.       И намеренно смотря прямо в подёрнутые поволокой янтарные глаза.       От собственной же жёсткой стимуляции распалённый в край Чонгук чувствует себя развязно, грязно, аморально. Ощущает себя предающейся разврату юной распутницей, недоступной для других альф, но доступной… Хищнику. Ким Тэхёну. Почему именно ему? И осознание этого только сильнее распаляет, заводит. Будоражит всего. Чонгук широко расставляет ноги и ненадолго застывает, перед тем как вновь порывисто податься бёдрами вперёд, и… неосознанно ухватиться напряжёнными пальцами за чёрные волосы Тэхёна. Потянуть их назад. Увидеть невольно дёрнувшийся кадык. Будто у самой настоящей жертвы. Коснуться тигровых ушей и… стать беспредельно мокрым. Из подёргивающегося в предвкушении влажного сфинктера конвульсивно вытекает обильная порция густой пахучей смазки, ударяющей в пазухи носа.       Тэхён шумно выдыхает.       — Ты просто хочешь трахнуть меня по-звериному. Получить своё, — сквозь зубы цедит Чонгук, ощущая неумолимо растущее возбуждение хищника, своё собственное, начинающее тугим узлом скручиваться внизу живота. — Но и я не останусь ни с чем. Так просто тебя не отпущу. Выдою до последней капли.       Делай со мной всё, что захочешь, Bunny…       — Ты всё ещё не можешь отдаться мне, полностью доверившись… — задыхается Тэхён, проводя огромными ладонями по спине, чтобы опустить руки на тонкую талию, на ритмично покачивающиеся бёдра, сжимая и разжимая напряжённые ягодицы.       — Просто хочу заняться с тобой сексом, тигр, — Чонгук чуть ли не вгрызается в разбитые губы напротив и требовательно прикусывает их зубами. Вылизывает их, посасывает, громко причмокивая.       Без намёка на мягкость.       Забывая о крови.       — А я нет, — Тэхён заставляет Чонгука на мгновение остановиться, прекратить нагло елозить задницей, скользя своим членом по чужому — не менее горячему, объёмному и твёрдому — чтобы наконец посмотреть в глаза. — Я просто сильно хочу тебя, Bunny.       — А это разве не одно и то же — хотеть и трахать?       — Нет, Bunny. Я могу только через прикосновения показать тебе, как сильно ты мне нравишься. До одури. До безобразия. Чуть ли не до фанатизма. Я повёрнут на тебе, Чонгук. С первого дня нашей встречи.       — Что? — Чонгук теряется. — Я тебе не верю. Заткнись.       — Ты мне нравишься.       — Замолчи…       — Ты мне очень нравишься, Чонгук.       Чонгук будто назло переходит к более провокационным действиям, силясь не влюбиться после первой же близости, словно доверчивый подросток. Ни за что. Он проводит раскрытой ладонью по чужому паху, поглаживая вставший член сквозь ткань разодранных брюк, проходится по всей длине, специально надавливая сильнее, вырывая глухой стон. Точно услада для ушей. Особенно, для кроличьих. Мнёт полные семенем яички. Целует в больной висок. Вот и выстрел навылет. В унисон Чонгук судорожно выдыхает, теснее притирается к разгорячённому, изнывающему от возбуждения паху и обхватывает сразу оба члена — длина к длине, головка к головке.       — Попался, тигр?       А в ответ — горловой рык.       Расфокусированный взор, носящийся по лицу напротив.       Тэхён парализован.       В воздухе ощущается запах грубого, животного секса; обстановка поминутно становится невыносимо горячей, тягучей. Словно патока. Невозможно. А трение между телами только возрастает, и близость туманит разум. Чонгук настойчиво седлает Тэхёна, быстрее двигает тазом, с нажимом трётся и хрипловато смеётся, запрокидывая голову. Активно мастурбирует, используя чужой член, словно игрушку, сам того не зная, что вовсе не издевается над Тэхёном, а дарит ему волны невероятного экстаза. И удовольствия, ни с чем не сравнимого.       Ни с кем прежде не полученного.       Сбиваясь ненадолго с бешеного ритма, Чонгук поднимает страшно почерневшие глаза на вспотевшего, почти затраханного свирепого зверя и болезненно упирается коленом в ширинку брюк, сдувая с собственного лба влажную, курчавую прядь.       В комнате моментально подскакивает температура.       — Что же с тобой будет, если прямо сейчас я тебе отсосу? — касаясь губами шеи и лукаво улыбаясь, шепчет на ухо Чонгук, оглушая хищника, будто из охотничьего карабина.       Сердце, грузно бьющееся о рёбра, ускоряет ритм и…       Замедляясь, почти останавливается.       — Bunny… — тигровые уши прячутся в растрёпанных, чёрных, как смоль, волосах, очаровательно загибаясь к макушке.       — И позволю твоему охуенному узлу расшириться у меня не во рту, а прямо в горле? — Чонгук, входя в нешуточный азарт, неотрывно смотрит на обескураженного Тэхёна из-под опущенных, густо подведённых тушью ресниц и, будто подчиняя себе, широко расставляет в стороны стройные ноги, оказываясь между ними. — Интересно — это и вправду смертельно опасно, как говорят? Или, всё-таки, нет? Может, проверим?       Чонгук уверенными действиями сильных, натренированных рук расстёгивает ремень, пуговицу и молнию чужих брюк, опускает ненужную вещь к щиколоткам, избавляясь от разодранной в клочья ткани за считанные секунды. Слегка приподнимается на локтях, хватаясь ладонями за колени, и устанавливает тесный зрительный контакт, от которого хочется… пронзительно завыть. Заскулить, чёрт возьми. Жалобно и отчаянно. Чтобы аж уши заложило. Позор. Хищнику подобное несвойственно. Но именно Чонгук заставляет чувствовать себя так — трепетно и нуждающееся, словно маленький, пушистый зверёк, добровольно оказавшийся в подчинении грозного любителя свежей плоти.       Оттого и конечности будто наливаются свинцом.       Чонгук демонстративно высовывает длинный язык, с кончика которого капает вязкая слюна прямо по подбородку вниз на накачанную, твёрдую на ощупь, восхитительную грудь. Всем своим естеством желает выглядеть в глазах плотоядного зверя настоящей бешеной сукой без тормозов, готовой абсолютно на всё. На любое бесстыдство. Тэхён безвольно раскрывает рот и точно не находит подходящих слов от увиденного похабства. Точно — похабства. Никак по-другому поведение Чонгука не назовёшь. Поскольку травоядные себя так не ведут, даже в период течки. Никогда. А тут…       Усмехаясь самому себе и довольствуясь своей выигрышной позицией, Чонгук наклоняется к мокрым от естественной смазки, узким боксерам, облизывает мощный член в области ширинки и целует, натягивая Тэхёна, как струну.       А целуется Чонгук жадно, напористо и мокро.       С трудом сглатывая, Тэхён нежно зарывается подрагивающей ладонью в курчавые, чёрные волосы на затылке, сквозь длинные пальцы свободно пропуская влажные от пота пряди, и принимается аккуратно почёсывать основание чувствительных кроличьих ушей, ни к чему не подталкивая.       Чонгук удивляется.       Тэхён не берёт его силой, не заставляет поскорее взять член в рот, не тянет больно за волосы.       Не берёт контроль над ситуацией, не пользуется своим положением.       Ким Тэхён точно тигр? Точно самое свирепое, безжалостное, кровожадное животное?       В какой-то момент Чонгук даже начинает сомневаться, хочет ли его Тэхён вообще?       Хочет.       Ещё как хочет.       Чонгук сразу же задаётся вторым вопросом, но уже адресованному лично самому себе.       И нет. Вопрос, волнующий его, не звучит: «Почему я делаю это с хищником»?       А…       «Почему я хочу делать это с хищником»?       Вдыхая естественный аромат полной грудью, Чонгук достаёт налитый кровью крепкий, сильный орган, не сдерживая непроизвольно прорывающийся наружу рокот. Восхищённо любуется, обожает, представляя, как погружает его в рот, втягивает щёки, работает языком… Старательно и энергично. И признаёт, что не у всех хищников настолько идеальные размер и форма. Он проводит ладонью по всей длине, словно изучая, трепетно целует у основания, закатывая глаза от удовольствия. От невероятного, кружащего голову возбуждения мокро становится не только между ягодицами, позорно вымазанных в обильных выделениях, но и взор застилает влага.       Затихая в предвкушении и отдаваясь наслаждению, Чонгук мягко облизывает крупную багровую головку, оставляя влажные поцелуи по всей выдающейся длине, смакует терпкий вкус на языке, вбирая в рот наполовину, и не спешит. Дразнит уздечку, затем дырочку уретры, вслушиваясь в тихое грудное рычание, и чувствует, как длинный тигровый хвост ласкает его шею, спускается к лопаткам, гладит поясницу и пушистым кончиком протискивается в кожаные брюки, меж ягодиц.       Касается ямочек на пояснице, впадинки вдоль позвоночника…       Перед глазами размазывается весь мир.       Чонгук вспыхивает обжигающим жаром, расплывающимся по всему телу, будто вулканическая лава. И всё из-за острых ощущений, ранее неизведанных. Ахает, чувствуя, как нечто мягкое и пушистое мажет по колечку конвульсивно сокращающегося ануса, подразнивая. Чонгук поднимает обеспокоенный взгляд на кайфующего вовсю Тэхёна, и замирает, как только видит, насколько красиво надломлены его густые брови, сведённые к переносице; насколько сексуально растрёпаны его волосы, лезущие прямо в покрытое испариной лицо. Как прокусана клыками нижняя губа и как часто вздымается его грудь.       Чонгук вновь обхватывает напряжённую горячую плоть распухшими красными губами, насаживается ртом до середины. Наклоняясь, давится собственными стонами, пачкая и без того вульгарно размазанные слюной и естественной смазкой красивые губы. Заглатывает чуть глубже, пытаясь не напрягать глотку, и резко останавливается, с непривычки давясь. Прикрывая глаза, вновь расслабляет не натруженное, узкое горло-огненную-влагу и вбирает член на всю длину, вздрагивая всем телом.       И чувствует на затылке мягкое поглаживание рукой.       — Тебе нравится то, что ты видишь, тигр? — невинно выдыхает Чонгук, совсем разломленный и порушенный, будто не он сейчас старательно качал головой, насаживая себя до основания, до полных семенем тяжёлых яиц, всхлипывая и задыхаясь.       — Да… — Тэхён рвано дышит, облизывает пересохшие губы и накрывает своё лицо ладонью, ничего не соображая. Не веря, что это сладкое безумие происходит именно с ним. И что это сладкое безумие дарит ему Чонгук. Мозг действительно плавится.       — Я хорошо справляюсь? — продолжает добивать Чонгук, переполненный решимостью, как никогда прежде.       — Да, Bunny.       — Хочешь большего, тигр? Хочешь отпустить себя и по-настоящему отыметь мой рот?       Загипнотизированный, Тэхён запрокидывает голову, в попытке не потерять здравый рассудок с концами.       — Нет.       — А если я попрошу? Хорошо попрошу? Прямо вот так — стоя перед тобой на коленях?       — Ты этого хочешь, Bunny? — шепчет Тэхён, заглядывая прямо в осоловелые глаза.       — Хочу.       — В этом нет необходимости…       — Но я правда очень сильно этого хочу, — настаивает Чонгук. — Пожалуйста. Отымей мой рот так, как тебе этого хочется. Как хочется твоей плотоядной сущности.       Взгляд Тэхёна дичает. Темнеет. Загорается адским пламенем. Зрачок полностью заливает радужку. Чонгук мягким преданным голосом просит его отыметь в рот, чёрт возьми, выебать, как только вздумается, и, может быть, спустить в него. В горло. На лицо. На грудь с проколотыми сосками. Блядь-блядь-блядь. Заведённый, слишком взбудораженный откровенной близостью, Тэхён чувствует, как внутри него альфа — прямо в груди — начинает бесноваться. Буянить. Скрести когтями. Искать выход на волю. Прорываться сквозь прутья. А как только прорывается, всё человеческое вмиг отступает на второй план, уступая место животному. Безрассудному и первобытному. И Тэхён рычит, страшно скалясь, обнажая острые клыки, рывком подскакивает с места и дёргает податливого и на всё согласного Чонгука за волосы, грубо заталкивая в него свой массивный член.       Огромная плоть легко скользит в манящую глубину жаркого плена, а крупная головка касается нёбного язычка, раздражая, проезжается по задней стенке глотки и проталкивается глубже. Ещё глубже. Рывком, смело, совсем неаккуратно. Размазанные в подводке и слезах застеленные плёнкой глаза широко распахиваются, создавая непотребный вид симпатичному кроличью личику, а хватка рук на коленях только усиливается. Чонгук жмурится изо всех сил, смаргивая слёзы. Кончик носа при каждом грубом рывке ударяется о лобок, касаясь тигровой шёрстки. Теряя собственную инициативу, он добровольно отдает её беспощадному хищнику. Доминантному альфе.       И нисколько об этом не жалеет.       Член ненадолго выскальзывает изо рта, и Тэхён позволяет Чонгуку отдышаться. Но не прийти в себя окончательно. Некогда. Снова толкается в него — размашисто, жёстко, почти по-скотски, на всю глубину. И сжимает его голову, больно дёргая за курчавые волосы; натягивает на себя, вышибая весь воздух из лёгких.       Неравномерный темп; жёсткие толчки, распирающие горло; пальцы, грубо сжатые в волосах…       Именно такого секса опасался Чонгук.       Именно от такого секса Чонгук громко стонет, безостановочно течёт, пульсируя от крайне извращённого удовольствия.       Чонгук хватается за крепкие мускулистые бёдра и безбожно скулит, бросая дикий взгляд на обезумевшего Тэхёна, резко останавливающегося. Границы стёрты. Барьеры разрушены. Член выскальзывает изо рта, а Чонгук, ничего не соображая, размазывает губами слюну и смазку по всей длине и… слепо доверяется Тэхёну, выжидая следующих действий. Указаний. Хищник не кончил в него, не разорвал горло узлом, не повязал, не бросил… Не обидел, как и обещал. Сдержал своё слово. Он поднимает Чонгука на ноги, аккуратно берёт за татуированное запястье и неторопливо ведёт за собой прямиком к двухместной кровати, принадлежащей Чимину. Да, Чимин явно будет не в восторге. И перед тем, как попробовать кроличьи соки, Тэхён бросает Чонгука животом вниз на свежевыстиранные простыни, с дикой ухмылкой проговаривая:       — Освободи уже себя от треклятых брюк. Покажи мне свой кроличий хвостик, Bunny.                     Чонгук отчаянно цепляется пальцами за подушку, зарываясь в неё лицом, мычит, почти намертво вгрызается зубами в наволочку, вполне осознанно подставляясь под чужую большую ладонь, позволяя обласкать свой дрожащий чувствительный мягкий хвост. Как быстро он оказался настолько доверчивым? Полностью обнажённым? Как легко он отдался в руки Ким Тэхёну, позволяя тому тискать себя, сжимать и мять голую задницу, а сам — добровольно оттопыривать её навстречу медленным, но смелым ласкам, принимая неторопливые поглаживания по лихорадочно-розовой коже соблазнительно-аппетитных ягодиц, будто дар богов? Параллельная Вселенная? Точно.       А Тэхён наслаждается волнующей близостью. Тихо, безропотно.       Ласково ведёт кончиками пальцев от лопаток вниз, нежно оглаживая напряжённую поясницу с очаровательными ямочками, и властно раздвигает влажные ягодицы, царапая собственный язык страшно выпирающими клыками.       С довольным оскалом любуется открывшейся перед ним картиной.       Тяжёлые тугие яйца, трепетно сжимающееся узкое отверстие…       И много-много влаги, которой не насытиться, сколько не пей.       Нахождение в настолько вызывающей, пикантной позе ещё никогда прежде не вызывало такого непривычного, юношеского смущения. На щеках — робкий румянец, а внизу живота — адово пекло. Чонгук ощущает себя настоящим девственником, который ранее не пробовал ничего подобного с мужчиной. С опытным мужчиной. Альфой. Хищником. Это слишком интимно, слишком откровенно и доверительно.       Так нельзя…       Но Чонгук балдеет, млеет, прижимая к вискам свисающие чёрные уши.       Видя перед собой, как Чонгук полностью распластывается обнажённой грудью по слегка смятой постели, послушно приподнимает бёдра вверх, призывая действовать более раскованно и свободно, при этом податливо прогибаясь в пояснице, Тэхён надрывно выдыхает. Стискивает зубы, начиная нервно размахивать длинным тигровым хвостом и… безотчётно шлёпать по ягодице, будто хлыстом за несносное поведение. Тэхён явно на взводе. С лёгким натиском он проходится пальцами по мокрому отверстию, размазывая сочащуюся густую влагу по краям, и…       И этот невинный круглый хвостик…       Тэхён гулко сглатывает.       В нетерпении касается лоснящегося копчика, приникая ртом к самому сокровенному месту.       Хищник обхватывает губами кроличий хвост. Довольно неожиданно. Тем самым вызывает у Чонгука крайнее недоумение. Он вздрагивает, скалит зубы, чувствуя, как начинает непроизвольно урчать. Прежде ещё никто и никогда не додумывался до того, чтобы начать сосать хвост, и пока разум борется с происходящим, не принимая действия Тэхёна за нечто обыденное, естественное и вообще всерьёз, тело пронзает неконтролируемая, до одури приятная дрожь.       — Ты вызываешь такое умиление, — хрипит довольный Тэхён, выпуская изо рта мокрый от слюны кроличий хвост. — Ты такой милый и сладкий. Само совершенство.       — Ну, наверное… Лучше всё же посасывать яйца, чем…       Чонгук не договаривает, осекается. Его деликатно затыкают. В тугой мягкий жар легко проталкиваются сразу три длинных пальца. Нетерпеливо скользят внутрь, обводят скользкие стенки, на что влажный проход с гладкими припухшими краями конвульсивно раскрывается навстречу и выталкивает прямо на ладонь Тэхёна обильную порцию ароматной горячей смазки. Он делает всё правильно. Знает, как сделать правильно, чтобы довести до абсолютного сумасшествия. Шумное дыхание превращается в полноценный громкий стон, вырванный будто из самого сердца, и наслаждение тягучей патокой разливается внизу живота, отдаваясь частой пульсацией в подёргивающемся члене.       Тело колотит, трясёт.       — Тэ… Тэхён…       А Тэхён по-собственнически фиксирует дрожащие, разъезжающие по сторонам ноги на месте, и разбитые, искусанные от поцелуев губы бесстыдно, почти невменяемо и слишком жадно присасываются к мокрому от выделений отверстию. Самозабвенно целуются с кроличьей дырочкой, глубоко проталкивая в неё язык, толкаются настойчиво и неутомимо, имитируя глубокое проникновение членом. Кончик касается простаты. Аж из глаз сыплются искры. Тэхён всасывает в рот чувствительную кожицу вокруг конвульсивно сокращающегося сфинктера и слышит… слезливое, слишком слезливое:       — Почему так хорошо? Почему с тобой мне так хорошо?       В ответ длинный тигровый хвост обхватывает невольно подёргивающийся твёрдый член, начиная вводить то вверх, то вниз. Чонгук сходит с ума. Бредит, дрожит, пульсирует. Тэхён продолжает вжиматься лицом в раздвинутые ягодицы, старательно и развязно посасывать обласканную, влажную кожицу, пока… не ощущает нечто странное, металлическое на упругой пунцовой головке члена Чонгука.       — Да-да, тигр. Это пирсинг. Принц Альберт.       — Мне с ним поздороваться, Bunny? — смеётся Тэхён, начиная активно проходится хвостом по твёрдому, истекающей смазкой органу.       — Лучше… Лучше просто…       — Продолжать дрочить? Или ударить яйцами об твой великолепный зад? — медленно отстраняясь, Тэхён оставляет смачный поцелуй на кроличьей дырочке, только недавно плотно обхватывающей упругий, умелый язык, и замечает, как Чонгук, ещё толком не придя в себя от чрезмерной стимуляции всем и сразу, пытается отползти, но…       Слишком быстро оказывается сверху.       Тэхён ложится полностью на кровать, подкладывая разбросанные тут и там подушки себе под голову и хрипло просит присесть на него. На бёдра. А хотелось бы на лицо.       Чтобы не видеть ухмыляющейся тигровой морды и чертовски красивых янтарных глаз, пронизывающих душу и режущих её точно лезвие наточенного ножа. Да и в которых ни стыда, ни совести. А лишь животная похоть, ненасытность, влечение и… мимолётно проскальзывающее трепетное благоговение, будто двадцать пятый кадр.       Чтобы откинуться назад, упереться ладонями о мощную грудь Тэхёна и позволить цепким ладоням жёстко дёрнуть себя, такого податливого и, на удивление, покорного, за бёдра. И вскрикнуть от восхитительных фрикций, аж до сыплющихся искорок из глаз. Войти во вкус и распуститься во всей красе, седлая Тэхёна, как следует. Так, чтобы лицо сыто улыбающегося хищника утонуло меж упругих ягодиц, а его длинный мокрый язык перестал нести всякую несусветицу и ещё раз похозяйничал внутри жаркой узости, как только захочется.       Тэхён ведь в этом профи.       Но вместо этого, Тэхён опускает мускулистые, крепкие бёдра Чонгука на свои — не менее мощные и сильные — останавливаясь. Откровенно любуется обнажённым, горячим, хорошо сложенным телом, чуть ли не проваливаясь в беспамятство. Чонгук красивый. Грешно красивый. И не выглядит как обычный омега, а как самый настоящий альфа, который сам может кого угодно нагнуть и поиметь. Тэхён шумно сглатывает, а Чонгук, готовясь к головокружительной езде, осторожно переносит вес на колени, хватаясь за изголовье слегка поскрипывающей кровати.       — Прежде, чем ты самостоятельно насадишь себя на мой член, я хочу, Bunny… — с бесстыжей ухмылкой тянет Тэхён, — ...хочу, чтобы ты сделал это очень медленно, грациозно, красиво, будто исполняешь для меня эротический танец.       — Да вы эстет, Ким Тэхён. — Чонгук кривит губы, насмехаясь. — Может, мне ещё принести вам ароматические свечи, раскидать по постели лепестки красных роз и включить Энигму?       — Можно и так.       — А что насчёт защиты, тигр? Знай: я принимаю контрацептивы и проверяюсь у врача каждые два месяца. Чище меня никого не найдёшь. Я практически непорочная дева. А ты? Что насчёт тебя? — хмурится Чонгук. — Хм?       — У меня не было секса три года, — низкий шёпот ударяет наотмашь.       — Погоди… Что?       — Да. Расставшись после долгих лет отношений, я больше ни с кем не спал.       — А что ты делал в период гона? — недоверчиво спрашивает Чонгук. — Дрочил себе, как ненормальный? Чтоб тебя…       — Я ходил в спортзал, — честно отвечает Тэхён. — Вымещал всю агрессию и злобу на боксёрских грушах. Мне этого вполне хватало.       — Ну… Тогда… Нужны ли нам презервативы, раз мы такие чистые и незапятнанные?       — А как ты сам думаешь, Bunny? — шепчет Тэхён, пронзая лукавым, плутоватым взглядом. — Как ты сам этого хочешь?       Чонгук неторопливо приподнимается и опускается на огромный, каменный стояк — твёрдую плоть с загнутой кверху пунцовой головкой — приноравливаясь. Это и есть его ответ. Входит только на половину, облегчённо выдыхая. Горячее мужское достоинство распирает изнутри, давит на стенки, а крупная головка упирается в чувствительный бугорок — простату, так правильно и безболезненно, под нужным углом, что хочется расплакаться от долгожданного единения с правильным альфой, с правильным мужчиной, поскольку близость с ним приносит лишь несказанное наслаждение.       А не разочарование и сожаление.       О большем можно и не мечтать.       Тэхён необычайно бережен; необычайно аккуратен. С Чонгуком он слишком внимательный, заботливый и ласковый. Еле слышно просит схватить его за предплечья и не дать ему двинуться, шевельнуться, а сделать всё так, как хочется самому Чонгуку, и Чонгук внемлет и, чёрт возьми, влюбляется.       О нет.       Тэхён медленно приподнимает Чонгука за крупные бёдра и снова так же медленно насаживает на себя, с каждым ровным толчком погружаясь в него чуть глубже. Осторожно, на всю длину — сантиметр за сантиметром. А вскоре член погружается по основание, массируя напряжённые тесные мышцы. Чонгук резко соскальзывает из-за обилия естественных выделений и смачно ругается, обратно направляя в себя горячую плоть, и берётся с новой скоростью седлать мускулистые, влажные от смазки бёдра, пронзая Тэхёна влажным, сумасшедшим взглядом.       — Мне нужно больше, тигр…       Чонгук запрокидывает голову, громко и грязно стонет, прыгает на члене, разнося по комнате характерные хлюпающие звуки. Хватает Тэхёна за плечи и тянет на себя, вонзаясь губами в губы, обводя каждый сантиметр чужого рта языком. Чонгук неосознанно дёргается от охуенно распирающего давления внутри, задыхается, скулит, а Тэхён с вожделением смотрит на скачущего на его члене кролика, на его объёмную грудь с проколотыми сосками; на упругие завитки курчавых волос на лбу и у самых висков; на длинные чёрные уши, в такт резким и глубоким толчкам очаровательно шлёпающиеся по соблазнительно выгибающейся, лоснящейся от пота пояснице.       И положение неожиданно меняется.       У Чонгука широко распахиваются глаза.       Его ставят в излюбленную колено-локтевую, настойчиво берут сзади; под звонкий и обрывистый вскрик с пошлым хлюпаньем вбиваются в узкое отверстие. Насаживают рывком — беспощадно, хлёстко; врезаются в него диким зверем, набирая скорость. Тэхён рычит, как вне себя, мнёт ягодицы Чонгука, чувствует, как влажная кроличья дырочка пульсирует, жадно обхватывает его, сдавливает. Он замирает, чтобы вновь вогнать член в тугую, не прекращающуюся сочиться густыми соками узость, а Чонгук не уступает в напоре, пытаясь вильнуть задницей и подмахнуть бёдрами. Но не выходит. И дело не в том, что, не поспевая, быстро выдыхается.       А в том, что Тэхён гораздо сильнее, напористее и жёстче.       Особенно сейчас.       Чонгука уже брали в такой провокационной позе. Две симпатичные девушки-омеги, с искусственными членами, пристёгнутыми на ремнях нижнего белья. Любящие доминировать, подчинять, подавлять и властвовать. И потому, по обоюдному согласию, раскрепощённые нимфетки по очереди имели Чонгука в той самой приватной комнате ночного клуба, требуя, чтобы он называл их «нунами».       Но с Тэхёном по-другому. С ним всё по-другому.       И только потому атмосфера накаляется до предела.       Чувства обостряются до ничтожного.       Мужские голоса разлетаются по комнате громкими, развязными стонами. Мокрая от пота кожа звонко шлёпается друг о друга. Ароматы двух разгорячённых тел только усиливаются, максимально кружа голову. Чонгук красиво прогибается в пояснице от небывалого наслаждения; от грубых толчков его задница подрагивает, краснеет. Просачивается сквозь грубые пальцы Тэхёна. Чонгук неразборчиво что-то пытается сказать, и Тэхён хватает его за волосы, тянет на себя, спиной к груди, вовлекая в страстный поцелуй.       Чонгук охотно поддаётся навстречу, цепляясь за чужое предплечье, даёт жадно обнять себя, сминая грудь с проколотыми сосками. То нежно ласкать их, то больно теребить. Движения бёдрами сменяются на более медленные и тягучие, но остающиеся неизменно жёсткими и энергичными, и такой контраст просто сводит с ума. Тэхён выходит и резко вгоняет член до самых яиц, затем вновь повторяет это действо, доводя Чонгука до изнеможения. Срывает с шеи кожаный чокер с надписью «Bitchy», и у Чонгука сносит матрицу.       Здравый рассудок, теряясь, с концами угасает.       — Только не отталкивай… Только не отталкивай меня, Чонгук.       Волнующая близость и чувство единения с нужным человеком затапливает всё нутро вулканической лавой. Пламя неистовствует, а пожар, бушующий и невозможный, сжигает всё изнутри, всё на пути своём. Чонгуку нужен такой, как Тэхён, а Тэхёну — Чонгук. Хищник и травоядный. Неправильный тандем. Будущая пара влюблённых, осуждаемая обществом, но идеальный союз двух нуждающихся друг в друге сердец. И пошло оно всё к чёрту.       Чонгук рвано стонет от неизъяснимого, ни с чем не сравнимого наслаждения, крепко жмурится, запрокидывая голову на плечо Тэхёна, двигаясь навстречу чужим бёдрам. И, опуская затуманенный взгляд вниз, на собственный подпрыгивающий член с металлическим пирсингом, он замечает, как головка вбивающейся в него твёрдой и сильной плоти проступает сквозь кожу живота и…       Чонгук кончает.       Бурно, обильно.       Впервые получая самый умопомрачительный, яркий оргазм в своей жизни.       Вслед за ним — и Тэхён, резко вынимающий член и орошающий брызгающей спермой выгнутую кроличью поясницу.       — Ты же понимаешь, что нам теперь никогда не быть друзьями? — рвано шепчет Чонгук, прислоняясь влажной от пота мощной спиной о чужую быстро вздымающуюся твёрдую грудь.       — Да, Bunny…       — И друзьями с привилегиями — я на такое дерьмо не подписывался.       — Знаю, — устало улыбается Тэхён, не выпуская Чонгука из объятий. — Тогда чего ты хочешь, Bunny? Чего ты хочешь больше всего?       — У тебя есть тачка?       — Да.       — Тогда… Тогда вози меня на своей тачке, гуляй со мной под ручку, покупай мне безделушки и готовь для меня. Я люблю вкусно покушать. А… и трахайся со мной так, как будто в последний раз. Будто завтра никогда не наступит. Точно, как в эту ночь.       — Как скажешь, Bunny. Если не лучшим другом, то буду лучшим бойфрендом. Для тебя.       Для тебя, Bunny.                     Ранним утром, когда воспоминания о прошедшей сладкой ночи впиваются в сознание лёгким похмельем, а за окном только-только оживляется городская суета, Тэхён, выглядящий неизменно бодрячком, и Чонгук, совсем не помнящий себя, успевают лишь пару минут понежиться в кровати, заняться ленивым сексом и, неохотно отрываясь друг от друга, наспех переодеться, используя вещи Чимина, первые выпавшие из переполненного шкафа. И вещи Чимина, миниатюрные и изящные, почти трескаются и расходятся по швам на теле сильного, мускулистого хищника, не обращающего на возникшие неудобства никакого внимания. А зачем? Он заплатит за нанесённый ущерб и, если понадобится — вдвойне. А остальное — уже неважно. Ведь всё внимание на Чон Чонгуке — напыщенном, самовлюблённом кролике со скверным характером, которого всё же возможно укротить. Но не подмять. И Ким Тэхёну это блестяще удалось. Успевая только выпить свежезаваренный кофе, задействовав без спросу кофемолку Чимина, новоиспечённая пара выходят из чужой квартиры.       Чонгук, поправляя растрёпанные кудри, оглядывается по сторонам, надеясь, что не столкнётся с лучшим другом, который сам, не без греха, разгулялся с гибридом плотоядного, ни о чём не сожалея.       И сталкивается.       — Ну… — едва выйдя из лифта, Чимин застаёт «не друзей» врасплох. — Доброе утро… что ли.       — Хорошо провёл время, Чимин-а? — издевательским тоном произносит Чонгук, оставляя за спиной по-озорному улыбающегося Тэхёна.       — Так же, как и ты, Чонгук-а, — Чимин предательски покрывается румянцем, скрывая маленькой ладонью любовные засосы на шее. — Что ж… Надеюсь, вы додумались забросить простыни в стиралку или… А, чёрт с вами, сам разберусь.       Отпуская влюблённых в дальний путь, Чимин тихо закрывает за собой дверь и скатывается спиной вниз по двери, не сдерживая радостной улыбки, вырывающейся наружу шаровой молнией.       Он слишком бодрый, ликующий, чертовски счастливый и… с грубой нежностью вылюбленный.       И не кем-нибудь, а двучленным змеем-искусителем, который умеет не только пускать смертоносный яд, но и пылко, с глубокой искренностью любить.