Простые радости жизни

Если бы Панцзы спросили «Эй, Пан Е, ты бы хотел увидеть, как живёт клан Чжан?», Панцзы бы ответил не сразу. Сначала он бы ухмыльнулся и промолчал, не отвлекаясь от банки пива или шашлычка, или пересчитывания денег от хорошей продажи, и только потом ответил: — Нет конечно, чего я там не видел? Чжаны как Чжаны. Конечно, он бы соврал. Панцзы попал в супницу под названием «мир расхитителей гробниц» раньше, чем пошёл в начальную школу, а на привалах любили посплетничать и посочинять о Чжане, который Да Фо Е, и о Чжанах вообще. Истории как по волшебству отвлекали от нехватки пайка или надоедливых комаров, а Панцзы в такие моменты представлял Чжанов как героев фильмов о мастерах боевых искусств: таинственных, суровых и великих. Так что, конечно, ему было любопытно. Живут ли Чжаны в монастырях? Старых гробницах? Элитных многоэтажках? Существуют ли они вообще или стали очередной легендой, на которую был щедр их бизнес? Вопросы, как всегда, плевали на моногамию и плодились больше и быстрее ответов, и Панцзы, в отличие от Тяньчжэня, это устраивало. Даже появление Загадочного Парня, который потом стал Чжан Цилином, Немым Чжаном, потом Сяогэ, и Сяогэ — в общем, оно мало что изменило для Панцзы. Тайны прошлого были любимым развлечением Тяньчжэня, а Панцзы волновало только то, что все были живы, накормлены и им было, чем оплачивать аренду в магазине. Панцзы задумался о детстве Сяогэ после Тамуто. Они тусили в больнице, где было также уютно, как на семейном вечере по дележу наследства, и вот там, где-то между капельницей и почищенным яблоком, Панцзы кое-что понял. Сяогэ, их Сяогэ, который мог пробить пальцами скалу и выжить везде, то есть, буквально везде, оказывался абсолютно беспомощен, когда дело касалось простых, мельчайших радостей в жизни. До абсурда. Поспать на дереве? Пожалуйста! Развалиться с комфортом? Выбрать ту еду, которая больше нравится? Потребовать другую передачу по телевизору? Панцзы искренне не понимал, почему это было так сложно. Он знал, что Сяогэ с места нельзя было сдвинуть, если он чего-то не хотел, так почему?.. Сначала Панцзы списывал это на амнезию. Но потом, выискивая самую удобную позу на больничном стуле, передумал. Если ты привык к комфорту, если готов к нему, то уже бездумно, на автомате ищешь место получше и еду посытнее. Сяогэ же терпел, молчал или уходил. Это бесило по одним причинам раньше, и бесило по-новому теперь, но Панцзы всё ещё был человеком, который выбирал день сегодняшний. Поэтому он высказал незнакомым предкам-Чжанам всё нецензурное и заковыристое, что пришло в голову, и продолжил заботиться о Сяогэ. Потом Сяогэ ушёл за Бронзовые врата, а они с Тяньчжэнем попали в передрягу, в которой истории о жизни Сяогэ походили то на морковку в руках хитрого возницы, то на потёртую временем и пересказами историю о бабочке: и пока Тяньчжэнь бегал за ней с сачком, Панцзы вдруг оказался тем, на кого она села сама. Пристанище южных Чжанов оказалось симпатичным с точки зрения архитектуры и холодным во всех остальных смыслах. Панцзы злился, душил злость шутками и цеплялся за Тяньчжэня, чтобы почувствовать тепло и, будь всё проклято, адекватность. Но это не помогало надолго. Их окружали люди, перепуганные вусмерть свободой, люди, которым от Сяогэ постоянно было что-то нужно, люди, которые придушили бы его своими руками, если бы это принесло им хоть какую-то выгоду. Панцзы не обманывался ни медовыми словами Чжан Хайке, ни симпатичным, как солнечный луч на снегу, Сяо Го. Да как можно было обмануться, если от лжи и угрозы, как от аллергии, буквально всё чесалось! Панцзы добила кухня. Он пробрался туда, просто потому что мог… и потому что его раззадоривали пристальные взгляды Чжанов. Панцзы чувствовал себя лучше и хуже от каждого кислого выражения, но кухня — серьёзно, от неё такой подставы он не ожидал. Она была пустой. Панцзы методично осмотрел скудную мебель, технику и приборы, все ящики и корзины, чтобы, охренев полностью, заключить: у Чжанов на полках была смесь риса, вина и сухпайка. И всё. Если бы он лично не видел, не чувствовал, что дом жилой — потому что ни у одного режиссёра так и не получилось оформить съемочную площадку по-домашнему — то тут же пошёл бы к Тяньчжэню с очередным «А может быть вернёмся домой». Как бы громко и драматично он себя не вёл, Панцзы говорил честно: единственный Чжан, которому он был согласен доверить Тяньчжэня, был Сяогэ. Потому что Сяогэ был вообще одним из тех редких людей, которому Панцзы доверял. Короче, кухня. Панцзы искренне не знал, почему Чжаны ели столь скудно, когда у них за углом был магазин, а через две улицы — продуктовый рынок. Всегда оставался вариант, что он пропустил сначала в Банае, потом в горах новости о тотальном неурожае, но опыт с Сяогэ подсказывал, что дело было в другом. Чжаны просто отвратительно умели радоваться жизни. И Панцзы мог заложить одну из своих гранат, но это их спасло. Если бы после встречи с Сяогэ он увидел бы тут пир горой, он подорвал бы и кухню, и весь дом просто на собственном бешенстве. Вместо этого, он, пожалуй, может с жалостью отнестись к этим бедолагам, которые заплутали на дорогах жизни. И, может быть, купит им маринованных овощей к обеду. Даже если Чжаны откажутся, хоть они с Тяньчжэнем нормально поедят.