Burning scars

Джисону противно. Он уже десять минут стоит в одних боксерках напротив зеркала в ванной и сдерживает желание вывернуть желудок в рядом стоящий унитаз. Боже, какие же у него отвратительные бёдра. Из под не длиной штанины боксерок отчётливо виднелись десятки рубцов и белый шрамов. На обеих ногах. Они тянулись практически до колена. Когда впервые, в седьмом классе, он ради интереса порезал свою руку грязным концелярским ножом прямо в школе, Джисон никак не мог подумать, что окажется сейчас здесь. За ту ситуацию ему стыдно до сих пор, хотя его сосед по парте уже явно забыл тот инцидент. Они оба давно закончили школу. Но Джисону всё ещё хочется ударить себя по лицу за то, что позволил видеть свои слабости абсолютно не нужным людям. Но идиотской ситуацией в классе всё не закончилось. В следующий же раз Джисон активно спрашивал, похоже ли его порезы на царапины от кошки. Причём спрашивал у одногрупников в художке. Абсолютно ему незнакомых. Седьмой класс Джисона опреденно был самым главным позором его жизни. Тогда все лишь неловко кивали, мол, всё похоже, не переживай. Джисону хочется уже не только по лицу ударить, но и избить себя ногами, когда вспоминает эту историю. После того случая позорных моментов на памяти больше не было, но это не означает, что Джисон перестал. Если раньше он считал, что это было попыткой привлечь внимание, то сейчас, да и в те года (после седьмого класса) ему чужое внимание необходимо не было. Это билет в один конец. И Джисон думает об этом каждый раз, когда видит своё изуродованное тело. Но этой мысли просто недостаточно, чтобы прекратить. Джисон первый раз порезал себя в двенадцать. Сейчас ему девятнадцатать. Он закончил первый курс архитектурного буквально в этом месяце. И сейчас, когда он сдавший сессию, недавно вкусно поужинав со своим парнем в их общей квартире, помылся и был готов идти смотреть фильм, должен быть счастливым? Ведь так? Джисон уже и не знает, сколько раз за день желание отрезать свои изрезанные части тела медленно побеждает его рассудок. Раньше, во время учёбы, ему редко удавалось оставаться наедине с собой. Учёба – работа – если повезёт, встреча с Минхо – учёба – сон. И так вплоть до конца июня. С сентября месяца. Редко удавалось остаться наедине со своим изуродованым телом и погрузиться в тревожные мысли. Джисон две работы на лето нашёл, а оставаться наедине с собой всё ещё не научился. Хан машинально тянется к шкафчику над раковиной. Там обычно лежат лезвия для бритвы. Открывает, трясущимися руками щупает необходимую вещь. Их нет. Точно, Джисон уже и забыл, что Минхо спрятал всё острое в их доме. Минхо так старается для него. Почему же он такой жалкий? Не может сдержаться абсолютно мизерное желание причинить себе вред. А Минхо ему верит. Сотый или тысячный раз верит. В наглое враньё, что Джисон пытается. Улыбается своей кошачьей улыбкой и в щеки целует. Верит, что его Сони сможет. Джисона трясёт. Он хватается руками за раковину и тяжело дышит. В глаза вновь бросаются шрамы на бёдрах. Это не надолго. Пелена от слез перекрывает абсолютно всё зрение. Джисон громко всхлипывает и падает на пол, прижимаясь спиной к стене напротив ванной. Он прячет голову в коленях, а ладонями машинально царапает колени. Привычка, чтобы успокоиться за счёт боли. Джисона качает взад-вперёд от нервов и он отчаянно старается дышать глубже, чтобы остановить душащий в горле ком. Сейчас он успокоится, оденется, выйдет, обнимет Минхо, поцелует его нежную улыбку и утонет в его тёплых обьятьях. Нельзя, чтобы Минхо увидел его слезы. Он устал, он хочет отдохнуть. Старший не может вечно слушать его нытьё. Его терпению есть конец. Минхо скоро бросит его, если Хан будет так часто ныть. Бросит же? Да, обязательно бросит... – Сони, милый, посмотри на меня, – нежный голос где-то над головой резко выводит из тревожных мыслей. Это Минхо. Он рядом. Он здесь. Джисон поднимает красные глаза и сразу же виновато опускает взгляд обратно. – Мне жаль. – Нет, малыш, не говори так, – Минхо садиться напротив него, опуская свою ладонь на щеку Джисона, вытирая несколько дорожек слез. Ли молча поднимает его на руки, прижимая к своей груди. Джисон ничего не говорит – не видит смысла. Старший целует его в макушку и пяткой выключает свет в ванной. В их спальне Минхо аккуратно садит Джисона на кровать и опускается на колени перед ним. Минхо знает, что Джисону тяжело. Поэтому и сел на ковёр, чтобы разрывать зрительный контакт не получалось. Это важно. – Что случилось, сладость? Джисон молча смотрит на своего парня, по привычке кусая щеки изнутри, и машинально закрывает свои уродливые бёдра. Он забыл, что практически без одежды сейчас. Минхо бросает взгляд на движущиеся руки, и переводит его обратно на Джисона. Его взгляд теплеет ещё сильнее, а нежная улыбка трогает губы. Глупый. Глупый Сони. Минхо не разрывая зрительного контакта, тянется своими руками за руками Хана, и сжимает их в своих ладонях. Мажет губами по тыльной стороне, совершенно не моргая. Джисон смущённо отводит взгляд. Минхо разводит руки Джисона в стороны, опуская их по разные стороны от его бёдер, а сам всё таки разрывает зрительный контакт, чмокая по разу в каждую из коленок. – Я могу сделать кое-что? Только тебе нельзя пытаться сбежать. Джисон смотрит потеряно. Минхо это не нравиться. – Малыш, я не сделаю того, чего ты не хочешь. Так что сразу говори, если будет неприятно, хорошо? Джисон медленно кивнул и вновь переключился на терзания внутренней стороны щёк. Он знает, что Минхо не сделает того, чего он не хочет, но всё таки эта забота приятна. Минхо чмокнул его в челюсть, а потом тесно прижался губами к правой щеке, которую так уперто кусает младший на протяжении всего разговора. Джисон тут же перестал. После Минхо вновь опустился с поцелуями на колени. Джисону нравилась эта ласка, Минхо часто целует его в колени. Но вот когда страший коснулся губами самого ближнего к колену шрама стало страшно. Одним шрамом все не закончилось. Минхо целовал каждый следующий. Ни одного не пропускал. Из-за резко накатившей дрожи, Джисон непроизвольно стиснул в руках одеяло, на котором сидел. Минхо почувствовал дрожь коленей, которые упирались ему в горло и нежно улыбнулся. Минхо все целовал и целовал каждый участок кожи. А Джисон не могу оторвать взгляд от этого зрелища. Он почти не позволял касаться своей кожи выше колена. Такое, конечно, происходило, но очень редко. Джисон хотел почувствовать ласки своего парня и там, но боялся, что Минхо будет противно, поэтому сдерживал в себе это желание. А Минхо иногда всё таки удавалось провести губами по таким желаным бедрам. Но он уважал желание и мнение Джисона, поэтому делал это мимолетом, пока не был замечен. Сейчас же все выстроенные годами границы Джисона рушатся. Получать ласки тут, на бёдрах, это что-то совершенно новое и приятное. Но от этого страшно не меньше. Когда Минхо поцеловал его первый рубец на бедре левой ноги, Джисон проскулил от тревоги и непроизвольно свёл ноги, сжимая голову Минхо между своих бёдер. Но убрать голову Минхо не торопился. Он Минхо верит. Он хочет зайти дальше – разрешить Минхо делать что он хочет и где он хочет. Но из-за собствено выставленых барьеров и страхов он не может дать своему парню то, что он желает, хотя сам хочет того же. – Джисони, я чувствую, как ты напрягся, я зашёл слишком далеко? – Минхо оторвался от ноги, поднимая взгляд. Глаза Хана вновь заслезились. Минхо такой заботливый всё время. Готов отдать Хану всё, что у него есть лишь по одной его просьбе. А ты не можешь даже поцелуи его принять спокойно. Что ты за человек то такой? – М-мне жаль, Хён – Почему, Джисони? Хан всё же отвёл глаза от лица напротив, опустив свой взгляд куда-то за Минхо. Сейчас невероятно стыдно смотреть ему в глаза. – Ты так стараешься, а я... – Джисон прикусил губу, лишь бы сдержать жалкие всхлипы из своего рта, – а я просто не могу даже вытерпеть твои поцелуи, хотя ты хочешь этого. Я плохой парень, Хён. – Тебе неприятный мои поцелуи? Оу, нет, Джисон хотел сказать совсем не это... – Нет, Хён! Мне везде нравятся твои поцелуи, просто... – Джисон вновь замялся, не зная, как очередной раз увильнуть. И Джисон не знал, хорошо или плохо то, насколько Минхо наизусть знаего его. – Просто тебе всё ещё страшно, Джисони, – закончил за него Минхо, прижимаясь своей тёплой щекой к дрожащему бедру Хана. Джисон испугано перевёл свой взгляд прямо на Ли, который довольный как кот терся своей нежной щечкой об его грубую изурудовануюю кожу. И Джисон забыл как дышать. – Я знаю, что тебе тяжело Джисон, – начал Минхо, не отрывая взгляда от глаз Хана, а щеки от любимого бёдра, – я знаю с чего всё началось. Мы обсуждали один раз, но я запомнил. Я помню до сих пор. Минхо взял правую руку Джисона в свою и переплел с ним пальцы, а левой начал выводить узоры на левом бедре Джисона, в том самом месте, где шрамов больше всего. Ему нравилось то, как кожа имеет некий рельеф. В каких-то местах шрамы создают ямки, а в каких-то наоборот выпирают. Минхо приятно касаться их. Минхо с Джисоном вообще всё приятно. – Я знаю историю каждого этого шрама, – продолжил Минхо, очерчивая пальцами очередной шрам на ноге, – Я знаю сколько сил тебе потребовалось, чтобы пережить их всех. И шрамы и истории. Я тогда был рядом с тобой. А знаешь почему? Вопрос был риторический. Но Джисон даже если бы хотел, вряд ли бы смог сейчас произнести хоть слово. – Потому что я тебя люблю, Джисон. Больше жизни люблю. Мне жаль, что ты решил вымещать боль таким образом. Мне бесконечно жаль, что не смог быть достаточной опорой для тебя в те моменты. Мне правда жаль, солнце, – Минхо поднял голову с бёдра, но только для того, чтобы нежно прижаться губами к месту, где только что лежала его голова. – Но это не значит, что я не готов стать ей сейчас. Я знаю как тебе страшно открываться мне, знаю, как тебе тяжело доверять то, что когда-то множество раз обесценивали и с чего кучу раз смеялись. Я знаю, Джисони. Я всё это время был здесь. Рядом с тобой. Я помню и знаю всё. И как ты думаешь, если бы я считал тебя плохим парнем, я бы был сейчас здесь, рядом с тобой? Джисон молчал. Он попросту не знал, что именно стоит сказать. Он хотел сказать так много, сделать так много. Но всё что сейчас он мог, это сдерживать удивлённые вздохи от каждого слова Минхо. – Я знаю, что тебе страшно, но так же я отлично знаю, что тебе нравиться, как я целую твои бёдра. Они так мило дрожат каждый раз от этих ласк. – усмехнулся Минхо, – ты можешь врать себе сколько угодно, пытаться огородить себя от того, что раньше причиняло тебе боль. Но, Джисон, я никогда не причинял тебе боль. – с некой тоской закончил Ли. Минхо окончательно оторвался от ног Хана и, сев рядом с ним, схватил его щеки в свои все ещё тёплые ладони. Минхо смотрел своим нежным взглядом прямо в глаза. Нет, он смотрел куда-то туда, глубоко. В самую душу. – Я не враг тебе, Джисон. Я твой парень. И ты не мой враг. Ты смысл моей жизни. Слов на всех языках мира не хватит, чтобы передать мою к тебе любовь. Джисону казалось, что ещё одно слово и он вновь начнёт рыдать. Хотя сил на слезы уже давно не было. – Твои шрамы - такие же прекрасные, как и ты. Всегда были и будут. И если ты захочешь сделать ещё, я приму это. Я полюблю каждый твой новый шрам, ведь это часть тебя. И ничто в этом мире не заставит меня отречься от этих слов. Джисон сжал челюсть очень сильно, чтобы скрыть, как сильно дрожит его нижняя губа. Слезы он скрыть уже не пытался. Их так много, что в этом не было смысла. Тем более перед Минхо можно. – Но мне всё ещё бесконечно жаль, что ты чувствуешь себя плохо. Мне не хочется этого. И я всегда здесь, чтобы помочь тебе, Джисон. Даже если это снова твои старые страхи и мысли вырываются наружу. Я успокою их столько раз, сколько это потребуется. Тебе не нужно справлятся с этим одному. Минхо опустил свои ладони на руки Джисона и прижал их к своей груди. – У тебя всегда есть я, солнце. Я всегда здесь. Для тебя. Минхо прижался своими губами к каждой мокрой щеке Джисона, и потянул его на свои колени. Хан не думая прижался всем телом к телу напротив. Поглаживания по спине успокаивали дрожащие плечи, а нежный шепот на ухо усмирял тревожные мысли. Джисон рад, что Минхо вновь смог заглушить его ненужные мысли. Опять. И не важно сколько ещё раз ему придётся сделать это, Джисон знает, что Минхо обязательно сделает это. Минхо его любит. Любил всегда и будет любить вечно. Джисон знает это. Знает как никто другой. И ему не нужно слов. Ему просто нужно теплота чужого плеча под мокрой щекой. И сейчас, когда тёплые руки гладят его по лопаткам, так остро горящие от боли шрамы вновь сравнялись с нежной кожей.