Напомни мне о тепле.

Расставаться всегда тяжëло, особенно, когда ваш возлюбленный сам Эдмонд Дантес. Граф не хотел оставлять поэта, им обоим давалось расставание сложно и невыносимо. Но Эдмонд не может взять Андерсена с собой, никак нельзя. Это только рабочая поездка, никак не курорт с его возлюбленным. Да и дорога весьма опасная для Ганса, это дело только Монте-Кристо, он самостоятельно должен справиться с этим. А потому Дантес только ласково целует и нежно обнимает на прощание, не желая отпускать писателя. Но он покидает его. Андерсен смотрит ему в след, и даже когда карета скрывается из виду его, он остаëтся на том же месте. Граф знает, что его ждут. Поэт же знает, что светловолосый вернëтся. Ганс, конечно, понимал Эдмонда, если ему требуется его оставить на время, то пусть езжает. Андерсен никак не хотел препятствовать делам Монте-Кристо. Он ведь понимает, что граф — человек важный, который должен благородно держать лицо и статус на людях. Голубоволосый остаëтся в поместье Дантеса на Елисейских полях, конечно, тут ему всё будет напоминать о возлюбленном, но ничего. Это ведь всего лишь месяц, даже не год, он дождëтся. Если Андерсен таким образом должен доказать свою верность, то сделает это. Если Эдмонд тоже скучает по нему и ждëт их встречи, то Ганс обязательно останется. Останется, чтобы Монте-Кристо мог к нему вернуться. А ведь Мерседес даже не знала, вернëтся Дантес или нет. Могла ли она расчитывать на то, что Бог смилуется над ними и пошлëт им правосудие и счастье? Не могла. Андерсен же знает, что его граф к нему вернëтся, к тому же всего лишь через месяц. Потому он должен смирëнно ждать и надеяться. Писатель упорно погружался в работу, пытаясь забыть о том, что Эдмонда нет рядом. Но ложась спать, поэт видел, что кровать свидетельствует о отсутствии Монте-Кристо. — Он уехал всего лишь на месяц по делам, — твердил сам себе Ганс, не поддаваясь всяким глупым и безрассудным мыслям. Андерсен ложится на кровать, его взгляд устремлëн к потолку. Но он поворачивается на бок и смотрит на свободное около себя место, тут мог бы быть Дантес. Голубоволосый моментально ударяет себя по лбу, не позволяя этим мыслями себя съесть. И даже работая, расписывая некоторые моменты, корректрируя их, Ганс вспоминал о возлюбленном. Перестать думать о Эдмонде было чересчур сложно, пусть работа и помогала отвлечься, это не всегда работало, к сожалению. Но Андерсен всë равно замечает, что скорость написания увеличилась, и оно очевидно, ведь теперь он целиком и полностью предоставлен себе и работе. Но не каждый день удавалось упорно и продуктивно работать, иногда на него находила словно хандра. И Ганс оставался в постели, посапывая и лениво пряча голову. После долгого пребывания в кровати болела голова, но Андерсен не жаловался, лишь шипел от боли, когда резко поднимался. Слуги же не лезли сильно к сожителю графа, всего лишь напоминали о приëмах пищи. Ганс не забывал есть, ну, только если иногда, когда совсем погружался в себя и работу. Дантес частенько раньше буквально оттаскивал поэта от рабочего стола. И Андерсен обещает не бубнеть и дождаться. Осталось ведь немножко, он справится. За несколько дней до приезда возлюбленного Ганс был дословно взволнован, как юная леди перед первым свиданием. Он не мог найти себе свободного места, сложнее стало засыпать, работоспособность понизилась. Конечно, мужчина пытался упорно сидеть над рукописями, но результатов это огромных не приносило, ведь голубоволосый дословно просто пытался выдавить из себя хотя бы слово, а если что-то у него и выходило, то ему не нравился результат. Мысли не вязались. Никак нет, к сожалению. Андерсен считал дни и, кажется, даже часы. Он совсем истосковался по столь желанному теплу графа. А ещë он соскучился по их страстным ночам, как бы он не хотел этого признавать, это было правдой. И он совершенно точно ничего нового не приобрëл, чтобы взбудоражить любимого человека. Ганс клянётся, он отпросит у Господа Бога прощения, но перед Дантесом он слаб, чертовски слаб. Андерсен действительно сильно истосковался по возлюбленному, однако увидев его, сначала не подал виду, что сильно ждал, вëл себя крайне сдержанно. Эдмонд следовал примеру поэта, ведь они не намеревались кому-либо напрямую показывать свои отношения или говорить о них. Однако Ганс даже немного не ожидал, что, как только лишних глаз не станет, Дантес тут же аккуратно возьмëт его за руку и утащит к себе. И они остаются одни в запертом кабинете графа, Андерсен нервно прикусывает губу, он больше не выдержит ждать. Голубоволосый сокращает расстояние между ними и целует Эдмонда осторожно и трепетно. Поцелуй длится не долго, это даже сложно назвать поцелуем, их губы всего лишь соприкоснулись, желая тепла. Когда же они отстраняются, светловолосый укладывает на мягкой щеке ладонь, любуясь возлюбленным. Тот же в свою моментально начинает ластиться. — Я скучал по тебе, мне так не хватало твоего тепла целый месяц, — произносит горько с досадой граф, осторожно обнимая Ганса. Он не верит, что его любимое нежное создание вновь с ним, совсем близко в его руках, в его тëплых объятиях. Андерсен обнимает в ответ, прижимаясь ближе. Обрести в этих руках дом — самое лучшее, что с ним случалось, он хочет в этом признаться, но не смеет мешать их тихой нежной тишине. Дантес утыкается в плечо возлюбленного, прикрывая очи, вдыхая аромат его любимого поэта. Он пахнет, как дом, пахнет, как Комфорт с большой буквы, пахнет, как его возлюбленный, пахнет, как.. — Это одни из моих духов? — всë же решается спросить граф, соприкасаясь носом с лебединой шеей, чтобы точно услышать этот аромат. — Да, твои. Тоскуя, я стал ими пользоваться, они о тебе напоминают, — отвечает Андерсен ласково и с нежностью, не колеблясь. — Ты слишком очаровательный, боже, — произносит Эдмонд, усмехаясь и чувствуя, как его щëки краснеют. Монте-Кристо находит ладонь возлюбленного, переплетает их пальцы и подносит к губам, нежно целуя костяшки, после ластясь к этим нужным рукам. А Ганс только губы сжимает, чувствуя, как его уши залились краской. Что это за эстафета заставить другого покраснеть? Тогда голубоволосый хочет выиграть, и он тянет графа на себя, пока же сам врезается в чужой рабочий стол. — Андерсен? — зовëт неуверенно Эдмонд, желая поймать взгляд возлюбленного. Но Ганс только поднимается на носочки, укладывая свои ладони на холодных бледных щеках, он аккуратно целует графа. Целует крепко и со всей возможной любовью. Дантес, признаться, опешил. Он, конечно, не ожидал такого внезапного порыва. Но светловолосый тоже хочет, он тоже ужасно скучал. Быть без Ганса более месяца было той ещë пыткой, граф и не думал, что он всë ещë умеет скучать. Видимо, Андерсен снова единственное и лучшее исключение. Ганс отстраняется, он не смел сминать чуть пухлые губы, не смел развивать этой трепетный поцелуй. Пока что писатель просто желает показать, что умеет чертовски скучать и любить. Бесконечно любить. И граф, конечно, знает это. Эдмонд прикусывает губу, задумываясь обо всех за и против, стоит или нет. И он всë равно нетерпеливо хватает за талию Андерсена и усаживает на своëм рабочем столе. Ганс тут же тянет за одежды Дантеса ближе к себе, и светловолосый читает в чужом взгляде желание. Писатель практически нетерпеливо ëрзает около, обвивая ногами чужую поясницу и направляя бëдра Эдмонда к своим. Светловолосый тоже не может терпеть выходки возлюбленного, а потому горячо дышит в шею тому, кусая собственные губы. Они оба скучали и изнывали по этому теплу. И граф клянëтся, если Андерсен сейчас же это не прекратит, то ему не сдобровать. — Дантес, я хочу тебя... Пожалуйста, пожалуйста, — Ганс скулит, как собака в течке, изнывая по этому теплу, он верен только Эдмонду, он хочет сейчас только его. — Ты соскучился очень, я понимаю. Но перестань тереться об меня, иначе я даже не знаю, смогу ли сдерживаться и быть нежным, — буквально шипит граф, сжимая глаза, утыкаясь в тëплое плечо писателя, боже, да он тоже тот ещë пëс в гоне. У него тоже не получится сдерживаться. Они не должны заниматься этим здесь, не в кабинете Дантеса, не на рабочем столе, но когда Андерсен такой тëплый, смущëнный и умоляющий здесь совсем близко. Когда он буквально через одежду трëтся о уже вставший и горячий член, думать не получается, Эдмонду неимоверно сносит крышу. Граф нетерпеливо сталкивается губами с Гансом, целуя, он устраивает ладонь на горячей щеке поэта, опускаяя еë, чтобы взять больше, чтобы исследовать более вкусную часть. И Андерсен раскрывает рот шире, его глаза невольно закатываются, а шея и грудь горит, он целиком и полностью пылает. Его самая постыдная часть тоже, он уже невероятно мокрый и возбуждëнный. Голубоглазый стонет в поцелуй, и Дантес отстраняется, тяня между ними нить слюны, что соединяла их рты. Граф тут же растëгивает рубашку, опускает еë и целится в шею, целует мягко и аккуратно, пока его руки тянутся к ремню Ганса. Андерсен с дрожащими конечностями поддаëтся в руки Эдмонда, отдаваясь целиком и полностью, позволяя всë, что можно и нельзя. Дантес чувствует, как писатель трясëтся и ëрзает, трëтся, умоляя о том, чтобы его заполнили. И он поможет ему с этим удовольствием, ведь Ганс такой только с ним: горячий и смущëнный, трясущийся от возбуждения и желающий подчиняться. Светловолосому необычно от такого поэта до бабочек в животе и жара в груди, и он наклоняется ближе, прикусывая плечо, желая оставить свой след, пометить такого желанного и горячо любимого писателя. Андерсен невольно спискивает, когда чувствует прикус, его пробивает дрожь. Эдмонд знает, что его поэт чувствительный, и ему это нравится, это по-своему заводит. И потому Дантес оставляет прикус на плече, раскрывает рубашку и соприкасается с грудью, заключая сосок в губы свои. И Ганс тут же трясëтся пуще прежнего, он чувствует себя таким уязвим, он отдался графу целиком и полностью до конца, позволяя доминировать. Он это любит, ужасно любит, как властно и страстно, требовательно и нежно одновременно Эдмонд целует его, вдалбливает в кровать и любит... Любит так, как никто не любил, и это сводит с ума. Во всех прикосновениях и словах, в каждом толчке и укусе читалась такая необъятная любовь благородного графа к уродливому поэту. Но уродливый он только для слепых людей, для Дантеса, который видел обнаженную душу писателя в их спальни в приглушенном свете огней, Андерсен — самый красивый и чудесный. Просто потому что он его Ганс Андерсен. Эдмонд играется с бусинкой соска, как хищник с жертвой в плену, и голубоволосый скулит слабо по-животному, невольно поджимая пальцы на ступнях. Ганс сейчас с ума сойдëт, ему слишком влажно и горячо. Дантес отстраняется и тянет нить слюны между его языком и соском, после аккуратно целует в грудь, будто извиняется за свою шалость. Губы графа опускаются ниже, он оставляет поцелуи на плоском животе и доходит до бугорка в штанах. Поэт взглатывает, Эдмонд внимательно рассматривает постыдную часть писателя, и Андерсену нервно. Если граф продолжит, то он, честное слово, сойдëт с ума, он слышит своë собственное сбившиеся дыхание и хочет Дантеса настолько сильно, что забывает про существование этого грешного мира. Ганс так сильно скучает, он невольно укладывает ладони на чужих щеках, и светловолосый мгновенно тянется к лицу поэта. — Как же сильно ты соскучился, — опечаленно произносит Эдмонд, он не хотел покидать Андерсена, на глубине души он знал, что его возлюбленному будет сложно переносить разлуку, — Я здесь, я полностью твой, — шепчет успокаивающе граф, и голубоволосый кусает собственные губы. — Тогда трахни меня. И поцелуй сейчас же, я так безумно люблю тебя, это невыносимо, — Ганс изнывает и слишком желанно смотрит в янтарные глаза Дантеса, поглаживая бледные щëки кончиками пальцев. — Будь хорошим мальчиком, милый, и я покажу тебе вновь, что такое наслаждение, — шепчет Эдмонд прямо в губы, горячо дыша в них, — И не дразни меня, пожалуйста. Ты не представляешь, как сильно я сдерживаюсь. Андерсен осторожно обвивает шею мужчины, поглаживая светлые волосы и внимательно наблюдая за возлюбленным. Ещë мгновение, и их губы встречаются, как же требовательно целуется каждый из них, оба настолько сильно скучали, что больше невозможно ждать и терпеть. Ганс дрожащими руками перебирает чужие волосы, пока Дантес сжимает чужую талию и берëт больше, исследует каждую часть рта писателя, выцеловая так тщательно. Они отстраняются, тяня между их языками нить слюны. Эдмонд опускается ниже, целуя шею, и Андерсена передëргивает, он чувствует, как вот-вот доберутся до его чувствительной точки, и он увидит искры перед глазами. Слишком рано для кружочков перед глазами, Ганс хочет потянуть назад, он хочет хотя бы немного оставаться в сознании, слышать свой рассудок, но не желания. Не желания, чтобы Дантес страстно и нежно втрахал его в этот несчастный рабочий стол. Граф хватается за мочку уха. Ох, и как же Андерсен подскакивает на столе, как же его передëргивает. Он вскрикивает имя возлюбленного и забирается в руки его, в страсти обнимая, прижимаясь так близко, как это возможно. Насколько крупно он дрожит, нет, трясëтся. Уже трясëтся от возбуждения. И Эдмонд открыл себе путь, теперь его не остановят, Ганс в его руках, дрожащий и горячий. Дантес касается языком участка кожи за ухом, после впивается с такой силой, что Андерсен чувствует, как его вновь впечатывают в стол. И писатель вскрикивает, он застревает между его любимым графом и столом, и трясëтся. Как вообще возможно не трястись и не скулить, когда самый очаровательный мужчина в вашей жизни целует настолько требовательно ваше чувствительное место. Если бы Ганс здраво мыслил, он бы понял, что после этого останется очень хорошая и яркая отметина. Эдмонд бы тоже понял, но он тоже обезумел, когда Андерсен спустился к нему и потëрся о сокровенное место, так сильно желая запретного тепла. Светловолосый отстраняется, напоследок целуя отметину, словно таким образом он пытается извиниться за свою шалость. Дантес слышит, как неразборчиво что-то мямлит Ганс, моргая и пытаясь отойти от кружочков перед ним. И сердца графа пробивает удар, его чувствительный поэт в прострации. Эдмонд чувствует, как щëки его порозовели, и он целует Андерсена в уголок губ, извиняясь. Какой же его возлюбленный очаровательный, будучи растрëпанным. Дантес касается чужого бугорка в штанах, и Ганса тут же передëргивает, дыхание его снова сбивается, а пальцы на ногах подгибаются. И если граф продолжит медлить, то писатель благополучно сойдëт с ума. Ему мало этого, безумно мало, он хочет большего, его дырочка изнывает по теплу Эдмонда. И светловолосый, так уж и быть, растëгивает ремень и стягивает штаны, и глаза мужчины распахиваются. — Это? — невольно спрашивает опешанный Дантес. — Я думал, тебе понравится, — произносит Андерсен, прикрывая ладонью искривившуюся нить губ и чуть отворачиваясь. — Мне безумно нравится. Просто совсем не ожидал, что ты когда-нибудь что-то подобное наденешь для меня, — в тот же момент успокаивает Монте-Кристо и целует сапфировую макушку. И руки Эдмонда невольно тянутся к ногам Ганса, которые были окутаны вуальной тканью белоснежных чулков. Это было действительно неожиданно, это так странно касаться ног Андерсена и чувствовать восхитительно гладкую ткань. Белоснежные чулки восхитительно смотрелись на Гансе, к тому же когда его ноги худощавые и не такие уж массивные. Можно было даже подумать, что они женские, если смотреть издалека, а не трогать, не общупывая каждый сантиметр. Руки Дантеса не могут оторваться от белоснежных чулков, и голубоволосый смог удобно улечься на поверхности стола, держась за собственную рубашку, как за последнее спасение. Ноги его дрожат, но светловолосый касается их губами, целует и помечает. Поэт уже растрëпанный, рубашка его помятая, боксëры мокрые, дырочка сжимается, а член ноет. А граф не перестаëт рассматривать чулки, касаться их так, как будто никогда не видел и целует бëдра Андерсена, которые трясутся и поддаются в руки Эдмонда. — Тебе очень идëт белый, ты знаешь. Боже, видел бы ты себя, как же ты очарователен, я едва сдерживаюсь, — горячо шепчет Дантес куда-то в бедро Ганса, не смея отпускать ног его, а после поднимается выше и целует возлюбленного в губы. Голодный Андерсен мгновенно отвечает и обвивает его шею. Их поцелуй не длится долго, они отстраняются, и голубоволосый желает, чтобы его заполнили, потому он тоже шепчет с поплывшим взглядом, хныча, умоляя: — Прошу, возьми меня уже, я не могу больше ждать. И Эдмонду сложно игнорировать молитвы его милого поэта, который уже вовсю извивается под ним. И Дантес стягивает боксëры, освобождая вставший колом член и сжимающуюся для него дырочку. Граф невольно прикусывает губу, сдерживаться действительно становится всë сложнее и сложнее. Время для Ганса тянется слишком медленно, он уже растаял и поплыл на этом чëртовом столе, вот только он чувствует, как Эдмонд тянет его ближе к себе, и покоющиеся на груди руки тут же хватаются за край рубашки. Руки мужчины тянутся ниже, тянутся туда, куда больше никто не имеет права тянутся. И Андерсен хочет только одного Дантеса, больше ему никто не нужен, он уже дрожит от нетерпения. И каково его счастье, когда его дырочки наконец касаются, его руки мгновенно тянутся ко рту, прикрывая его, чтобы стоны не посмели сорваться раньше времени. — Прошу тебя, не закрывай рот, я очень хочу теб слышать, — тянется Эдмонд ближе и шепчет на ушко. — Но ведь нас могут услышать.. А ты бы хотел, чтобы мы..! — Ганс договорить не успевает, ведь вздрагивает, прикрывая рот, когда чувствует пальцы внутри себя. Граф замечает, что Андерсен гораздо более тугой, чем раньше. Наверное, это из-за того, что у них давно не было близости, но ничего, Дантес обязательно будет терпеливым и нежным первое время, так нужно, чтобы подготовить и расстянуть его возлюбленного. Эдмонд отстраняется от его поэта. Им нужно чем-то смазать дырочку Ганса, нельзя вот так просто оставить еë без внимания. И Андерсен крупно вздрагивает и в панике хватает губами воздух, ведь он чувствует, как граф опустился к нему на колени и протолкнул язык внутрь. Боже, его возлюбленный самый настоящий дурак, и голубоволосому нужно совсем немного, чтобы выгнуться на этом чëртовом столе и громко промычать в ладонь. Ганс хорошо чувствует, как орудует язык Дантеса внутри него, Монте-Кристо оставляет там собственную слюну, он делает это местечко ещë более мокрым для самого же себя. Писатель не может не трястись на такое, он чувствует, как шея и уши его горят, щеки целиком и полностью красные, ладони, что упорно сдерживали его стоны, почти крики, а взгляд вовсе поплывший. Если бы Эдмонд сейчас увидел это восхитительное лицо, которое так и выражало это похотливое желание большего, то он бы не сдержался и прижал бы Андерсена, как можно ближе. Но Монте-Кристо продолжает оставлять свою слюну в дырочке, пытаясь проникнуть ещë глубже. Вряд ли он дойдëт до той самой точки языком, но всë равно. И светловолосый продолжает держать эти очаровательные дрожащие ноги, пальцы на них были подогнуты. Член Ганса пылал, и это странное чувство заполняет его грудь и живот, оно то ускользает, то накрывает, как чëртова волна. И вот-вот оно вновь настигнет его, и поэту нужно будет очень постараться, чтобы не взорваться, как самой ярчайшей и горящей сейчас звезде. Дантес отстраняется и тянет нить слюны, смотря на дрожащего красного Андерсена, который распластался на столе и учащëнно дышал. Эдмонд тут же невольно краснеет и отводит взгляд, боже, это невероятно, его член тоже ужасно изнывает по теплому и сжимающуюся Гансу. И граф проталкивает три пальца внутрь, проникая гораздо глубже, и поэт мгновенно вскрикивает, прогибаясь. Дантесу так сложно наблюдать за таким Андерсеном, который так и просит безмолвно своим взглядом о большем. Светволосому требуется ещë два толчка и его пальцы встречаются с той самой точкой, от прикосновения с которой Ганс буквально подпрыгивает на столе и протяжно кричит имя графа. Ладонь никак не помогает заглушить его голос, увы, как бы Андерсен не хотел бы не быть громким, у него не получается. Совершенно не получается, когда Эдмонд грубо встречается с его той самой точкой. — Подожди. Нас услышат! — кричит Ганс, сжимая свою помятую рубашку, пытаясь сохранять здравый рассудок. Пока граф и поэт в этом чëртовом кабинете, пока они оба в доме Монте-Кристо на Елисейских полях, их действительно могут услышать. Например, Гайде, не хотелось бы, чтобы она их услышала. Ведь и Андерсен, и Дантес всë ещë хотели продолжать скрывть свои отношения с друг другом. И неважно, что они проводят слишком много времени вместе: вместе выезжают в люди, вместе ложатся спать и просыпаются, неважно что они в конце концов имеют буквально общую спальню, и горничной об этом давно известно. Пусть догадываются, но сами официально они ничего не скажут. И о главном, их спальня находится в самом дальнем углу дома, об этом позаботился сам Эдмонд. Он знает, что его возлюбленный слишком чувствительный и громкий в постели. А они оба хотят продолжать скрывать свои отношения, потому выбрали самое хорошое и нужное расположение спальни, где их никто не сможет найти, и они смогут удачно уединиться. Дантес недовольно тцокает и целует своего единственного и лучшего парня в щëку. — Тогда нам нужно срочно переместиться в спальню. И тебе будет удобно, а то уверен, у тебя бы в этом положении, лëжа на твëрдой поверхности, заблолела бы спина, — шепчет граф о своëм решении, укладывая свою голову на грудь писателя. И Андерсен тут же тянет Эдмонда на себя, после мягко и трепетно целует в губы. — Ты такой заботливый, люблю тебя, — сладко шепчет Ганс в губы, и для Дантеса это самый настоящий запретный плод. — Я тебя тоже люблю, — целует в уголок губ и нежно отвечает светловолосый, мягко улыбаясь. Монте-Кристо мгновенно прикрывает поэта своей тëмной накидкой, чтобы никто не смог увидеть его Андерсена обнажëнным. И они плавно перемещаются в спальню, где их уже никто не сможет услышать или отвлечь друг от друга. И один чëрт, Эдмонд знает, какой Ганс тревожник. Потому он сразу забирает его одежду, а также оповещает других, что Андерсен устал и ложится спать пораньше, просит не шуметь. Но уединиться у них после долгой разлуки всë же получается. Они оказываются в их собственной кровати, уже почти полностью обнажëнный Ганс и всё ещë одетый граф. И писатель хочет стянуть с него одежду, если Дантесу нужна помощь с этим, то он поможет. Им было сложно обнажать свои собственные шрамы и тела, зачастую действительно требовалось помощь друг друга. И потому Андерсен смеет устроиться на коленях у Эдмонда, он нежно целует его в уголок губ, аккуратно касаясь ладонями щëк. И Монте-Кристо чувствует поцелуи его очаровательного ангела, который посмел спуститься к нему и одарить любовью. Только Гансу Андерсену это позволено. Дантес укладывает ладони на талии голубовосого, пока тот в свою очередь смеет подрастегнуть рубашку графа. Поцелуи поэта опустились ниже, и он целует шею графа крайне нежно, он просто желает почувствовать бледную кожу под своими губами, потому льнëт ближе. Эдмонд не может на это не простанать глухо. Андерсен всë ещë не опытен в глубоких поцелуях, но как он нежен, как он чудесно касается его. Это нужно Дантесу. Эдмонд понимает, что расстяжку его поэта необходимо продолжить, потому он тянется к прикроватной тумбочки, берëт смазку. Пока Ганс продолжает нежно целовать своего графа, льня к шее, плечам, груди, светловолосый выдавливает на ладонь содержимого из тюбика побольше. Только после он подставляет два пальца к дырочки Андерсена, растирая смазку и проникая внутрь. Писатель, конечно же, невольно напрягается, ведь смазка холодная. Он дрожит только на одни поглаживания, а когда в него входят, он теряет весь здравый смысл и способность двигаться. Ганс тут же вскрикивает на такое, ведь его чертовски сильно передëрнуло, и его член пробирает дрожь, из него сочится слишком много естественной смазки. И творец невольно отстраняется от чужой груди, утыкаясь в шею. В писателе чертовски тепло и мягко, и Дантесу становится всё сложнее сдерживаться, терпения его уже не хватает, он хочет быть требовательным и напористым. Эдмонд дотягивается до той самой точки, и Андерсен в его руках вздрагивает, наблюдая за сыпающимися звëздами перед его глазами и невольно вырываясь, он так отвык от этих ощущений, что ему становится дурно. Но Ганс не сбежит, ведь Дантес обхватил его талию, прижимая ближе к себе, как самое ценное и дорогое, не позволяя уйти. Они оба нуждаются в этом, и Эдмонд покажет ему настоящее наслаждение. Это нормально, что поэт боится и трепещет после долгой разлуки, он постоянно переживал, и граф делает всë возможное, чтобы помочь Андерсену справится с этим. И Дантес толкается внутрь, раздвигая пальцы, касаясь поддатливых гладких стенок, он желает найти место для себя между ними. И Ганс сходит с ума от этих касаний, обильно краснея, подгибая пальцы на ногах. Яркие бриллианты перед писателем ослепляют его, и нежный граф, что совсем близко, трепетно целует в макушку, утешая. Монте-Кристо раздвигает пальцы, проникая глубже, и он чувствует, как крупно дрожит поэт. Он громко стонет, сжимая плечи Дантеса, он хочет чувствовать его, не хочет захлебнуться в этом наслаждении, которое сводит с ума, от которого бабочки в животе трепещут и горят. Взгляд его поплыл, щеки и уши покраснели, грудь горела, и он трясся в такт движениям светловолосого. И благородное создание чувствует, как его самая любимая яркая звезда сейчас взорвëтся. Ещë один толчок, ещë одно требовательное прикосновение к той самой чувствительной точке, и Андерсен изливается с громким вскриком на губах, со слезинками в уголках глаз. Это даже стыдно — кончить, не притронувшись к себе. — Эдмонд, — жалобно зовëт Ганс, желая уже чëртового Дантеса, не его пальцев он хочет, он хочет Дантеса, хочет его благородного графа, его, только его. И Андерсен теряет рассудок, когда светловолосый трепетно целует, оставляя свой вкус на губах. Поэт в одних чулках и чëртовой рубашке, которая уже помялась и спала с его плеч, Эдмонд же ещë при параде. — Прошу, возьми меня. Прошу, я так хочу тебя. Я правда устал ждать. Хотя бы разденься уже! — жалобно требует голубоволосый, нетерпеливо ëрзая на коленях, он забирается выше и встречается с немаленьким бугорком, трясь об него. И Дантес теряет всякое терпение, он опрокидывает писателя на кровать, нависая сверху. Граф моментально расправляется с рубашкой и штанами, он даже не понял, куда именно он их кинул, но больше не получается держаться, его член уже изнывает по теплу. И светловолосый наконец-то проникает в Андерсена, конечно, не до конца, но этого хватает, чтобы голос Ганса настолько шумно прорезался. Монте-Кристо слышит эти стоны совсем близко и терпеть не получается. Поэт восхитительно обхватывает его, и Эдмонд шипит и глухо стонет на это. Невероятно, боже. Как же граф сильно скучал по эту чувству, скучал по Андерсену, который теперь совсем близко, под ним. Протяни руку — и сможешь коснуться самой яркой и чудесной звезды. Дантес опускается ниже ближе к писателю, располагая руки на восхитительных бëдрах Ганса. И Андерсен тяжело дышит, пока звëздочки перед его взглядом танцуют самую настоящую чечëтку. Он старается восстановить дыхание, пытается соображать и чувствовать что-то ещë, а не только графа, которого он сильно сжимает внизу. Монте-Кристо тяжело дышит, ведь его творец мягкий и тëплый прямо тут перед ним, наконец-то спустя месяц он смог преодолеть это близко и далеко, и они вновь в одной кровати, вновь чертовски близко. Эдмонд требовательно сжимает писателя в своих руках, какой же он замечательный, слов не хватает, а здравых мыслей в голове подавно нет. Не остаëтся ничего, только желание заполнить Ганса целиком и полностью, только погрузиться в него тëплого и мягкого, сводящего с ума. И Дантес толкается, а Андерсен способен почувствовать этот сильный толчок всем телом, ведь он настолько чувственный, так чудесно ощущает это. Его пронзает удовольствием, и он горит, боясь взорваться. Он дрожит и прогибается, вскрикивая, сердце его бешенно стучится, а бабочки бьются в животе, сгорая заживо. Он тянет руки к графу, он хочет быть ближе. Эдмонд замечает это, замирая, и в янтарных глазах появляется этот мерцающий огонëк. Светловолосый моментально поддаëтся в руки писателя, в которых всегда находит покой и утешение, он целует его творца крепко и требовательно. И Дантес не может не двигаться, он желает встретиться с чувствительной точкой Ганса. И их бëдра поддаются друг другу навстречу, образовывая шлепок, и у Эдмонда получается проникнуть гораздо больше, чем в первый раз. Андерсен сгорает под Дантесом, он тут же выгибается, громко крича, его сейчас захлестнëт этой волной, что возвращается к нему, она скоро настигнет его и он захлебнëтся. И Ганс этого не хочет, он тяжело дышит, пытаясь думать, но этого не получается, не получается, ведь граф из него быстро выходит и возвращается вновь, заполняя сполна. Это заставляет поэта слишком громко кричать имя возлюбленного, сжимая белоснежную простынь. Ему некуда себя деть, его руки мечутся, то он хватается за плечи Эдмонда, то за что-то ещë около. Но Дантес не хочет, чтобы он касался чего-то ещë, и он берëт писателя руки, помогая ими обвить собственную шею. — Андерсен, держись только за меня, ведь только я тебе подарю это чудесное наслаждение, — горячо и соблазняюще шепчет граф в губы, обжигая их своим дыханием, а после вновь толкается внутрь. И это заставляет взгляд Ганса плыть и видеть его перед собой звëздочки. От таких сильных толчков невозможно не поплыть, невозможно соображать. Но Эдмонд видит это очаровательное опешанное лицо его писателя, и он нежно целует его в губы, в уголок губ, в щëку, в подбородок и дрожит от любви к его чудесному созданию. Монте-Кристо прекращает настолько больно и требовательно долбится внутрь, но это было необходимо. Он совсем забыл, каково это быть внутри тëплого и мягкого, сжимающегося и дрожащего Андерсена. Ему было нужно вспомнить, надо было почувствовать его таким образом снова. Дантес начинает ускорять темп, но толчки не такие сильные и напористые, наоборот весьма лëгкие, но всë ещë весомые, всë ещë хорошо ударяющие по чувствительной точке. Ганс даже не кричит, как ранее, только взгляд его всë рано плывёт, и он тяжëло и часто дышит, постанывая от удовольствия, кусая губы. Кажется, эта скорость, которую взял Эдмонд, смущает творца. Но после такого бешенного марафона светловолосый делает два грубых толчка, проникая глубоко и требовательно, наслаждаясь этим. И глаза Андерсена тут же раскрываются, а сам он изгибается в спине настолько, что следует начинать бояться, чтобы он не сломался. Его чертовски трясëт, а бабочки внутри взрываются, и он кричит, ведь его настигает это волна удовольствия, накрывая с головой. И поэт тут же жмëтся ближе к возлюбленному в дичайшей панике, изливаясь с поплывшим взглядом. Однако Монте-Кристо не может отстраниться, у него совершенно не получается покинуть эту нужную дырочку, а потому головка остаëтся там, окутанная теплом. — Ты потрясающий, боже. Я тебя очень люблю, милый, — влюблëнно шепчет Дантес, целуя в шею, а после утыкаясь в плечо, вдыхая столь желанный аромат. — Я тебя тоже чертовски люблю, — только и может медленно промолвить Ганс, тяжело дыша, его дыхание сбилось, и ему потребуется время, чтобы его восстановить, и то, что в нëм продолжают находиться, его никак не смущает, он только хочет, чтобы возлюбленный там остался. — Ты кончил дважды, не прикоснувшись к себе. И я тебе ничем не помог, не коснулся тебя. Знаю, что ты очень чувствительный, но всë равно удивляешь, — также ласково говорит Эдмонд, отстраняясь и немного дразня, смотря прямо в сапфировые робкие глаза. — Я сильно соскучился. Мне тебя правда не хватало, — смущëнно отвечает Андерсен, невольно отводя взгляд, а после чувствует трепетный поцелуй в щëку. И нежное существо заключает благородного графа в свои объятия вновь, а после целует в губы нежно и невинно, обвивая шею Дантеса. Светловолосый поддаётся под эту ласку и смеет отобрать инициативу себе, сминая желанные мягкие губы. — Ты устал? Просто, честно, Ганс, после такой долгой разлуки, я бы хотел, наверное, всю ночь провести с тобой в твоих страстных объятиях, — тихо и непринужденно шепчет горячо влюблëнный граф. Он бы не хотел заставлять своего поэта, к тому же он уже дважды кончил, наверняка успел измотаться. Но как бы Монте-Кристо хотел кончить внутрь его чудесного возлюбленного. Он и не понял как стал заботливо водить носом по щеке поэта, таким образом помогая оклематься от оргазма. — Нет, всë в порядке, Эдмонд. Я тоже хочу продолжить, — всë же отвечает Андерсен, осторожно обхватывая порозовевшие во время процесса щëки его любимого благородного графа. И Дантес улыбается мягко только для своего возлюбленного. Их губы встречаются вновь, они уже не целуются так жадно, как делали это в первый раз после долгой разлуки. Но светловолосый всë равно сминает мягкие желанные губы, меняет угол проникновения, и толкает язык внутрь, целуя чуть глубже, но всë ещë нежно. Они аккуратно отстраняются, глубоко вздыхая одновременно и тяня нить слюны между языками друг друга. — Может ты хочешь сменить позу? Если хочешь двигаться самостоятельно, то можешь сесть на меня, — спрашивает, а после предлагает Эдмонд, всë же остраняясь окончательно, усаживаясь на кровати. — Могу попробовать, думаю. Но вряд ли я долго продержусь, — соглашается, но смеëтся Ганс. Они меняют положение целиком и полностью, теперь Андерсен находится сверху, на Дантесе, который в свою очередь удобно лëг, согнув ноги в коленях и раздвинув их, чтобы, если вдруг что, голубоволосый мог за них ухватиться. Пока что поэт уселся на животе, оперевшись об грудь, но уже скоро он чуть трëтся, сползая ниже, встречаясь со вставшим членом графа. Эдмонд решил, что он не посмеет распускать руки, пока Ганс сам не попросит о помощи, а потому светловолосый шумно вздыхает, но не смеет касаться писателя. Андерсен своими восхитительными бëдрами ëрзает на нëм, соприкасается своей дырочкой с его членом и дразнит. Для Дантеса это почти пытка, он кусает губу, но не смеет касаться, но не делает никаких резких движений. — Ты издеваешься надо мной, верно? — сладко смеëтся граф, не смея отводить взгляд от сапфировых глаз творца, если опустит его ниже, то не сумеет сдерживаться. — Ни в коем случае, — отвечает мягко и опускается ниже, целует. И Эдмонд клянётся, он уверен, что Ганс ему врëт. Его поэт точно желает, чтобы он обезумел и потерял самообладание, овладел его восхитительным телом, безжалостно вбиваясь внутрь. Дантес сейчас сойдёт с ума, и он чувствует, как его возлюбленный медленно опускается на его член, как этот жар окутывает его. Но Андерсен не доходит до конца, он тяжело дышит, пока руки и ноги его предательски дрожат. — Ещë чуть-чуть ниже опустись, прошу, — почти рычит граф, кусая губу, пока щëки его обычно бледные обрели аловатый оттенок. Ганс слышит эту просьбу, и он хочет этого тоже, но понимает, что слаб, что сам не может. Он пытается взять себя в руки, чтобы начать двигаться, но вместо этого только глотает вязкую слюну. Эдмонд под ним слишком красив, чертовски красив. Его светлые волосы растрепались, янтарные глаза заполненны похотью, а рельеф мышц так и соблазняет. Хочется заключить в руки, тщательно ощупать, изучая. Но Андерсен видит, как сильно граф его хочет и сходит с ума. Он решает больше его не мучать, а потому начинает медленно, но равномерно двигаться. Дантес хрипит, глубоко вздыхая, он подносит ладонь ко рту, после чуть выше, убирает прилипшие ко лбу волосы. Ганс опускается быстрее, поднимается медленнее, и Эдмонд хочет бороться за право, чтобы поэт продолжил его горячим пленом окутывать. — Андерсен, — произносит тот, тяжело дыша, и если бы у Ганса был хвост, то он бы им точно, как щенок, быстро завилял. Голубоволосый опускается и целует нежно, Дантес, подобно голодному зверю, отвечает. И когда они отстраняются, Андерсен уже хочет вернуть своë положение, но не выходит, граф не отпускает его из своих объятий. И Эдмонд толкается в столь мягкое и податливое нутро его возлюбленного, нескончаемый и желанный жар окутывает его, и он теряет сознание и всякий самоконтроль. Ведь светловолосый начинает упорно и сильно вбиваться в ту самую чертовски чувствительную точку. И голос Ганса становится гораздо громче, он утыкается в крепкое плечо, а член его трëтся об рельефный торс Дантеса. И Андерсен боится, что кончит от этого, но нет. Бëдра Монте-Кристо ударяются об Ганса, и они оба чувствуют это. Жар, что накапливался внутри них спускается вниз, он готов взорваться, накрыть их волной. Писатель места себе не может найти. Он чувствует, как он вымочил чужое крепкое плечо своими слëзами удовольствия, но в него продолжают проникать снова и снова, раз за разом грубо и страстно, как они оба любят. Эдмонд выходит почти до конца, оставляя только головку окутанную столь желанным жаром, но совсем скоро он возвращается в уже заготовленное для него тепло, ударяясь об чертовски чувствительную точку. Но даже этого Дантесу мало, и он целует шею крепко, явно помечая, как самое важное и ценное. И глаза Андерсена давно закатились, а рот остаëтся только открыт. Поэт хочет взмолиться Господу Богу, это невыносимо приятно, чертовски желанно, когда его любимый граф продолжает вдалбливаться в него. И рука Эдмонда сжимает ягодицу, думать не получается, а бëдра он вовсе не чувствует. Как вообще Дантес может думать, когда ему его любимый писатель сладостно стонет прямо на ухо? Ганс чувствует это чувство, оно почти настигло его. И он прикусывает чужое плечо, трепеща перед оргазмом, он сейчас взорвëтся, боже помоги ему. И Эдмонд цепляется за ухо возлюбленного, целуя его, прикусывая, и он вбивается в последний раз чертовски сильно, кончая внутрь. Андерсен сжимает чужое плечо, следом и за графом кончая. Их дыхание сбилось, и они крайне тяжело дышат, оставаясь обнажëнными перед друг другом. Ганс вовсе поплыл, лежа на крепкой груди Дантеса, его колени всë еще трясутся от чертовски сильной развязки, а в теле чувствуется усталость. После такого башенного марафона, конечно, любой устанет. Но Андерсен помнит, что Эдмонд хотел бы продолжить, но он понимает, что не справится с этим. Кончив уже несколько раз, он действительно вымотался и, кажется, не чувствует дрожащих ног. — Ты устал, наверное? — спрашивает Дантес, осторожно целуя в макушку, приобнимая того. — Есть такое, — хрипит Ганс, он совсем не ожидал, что его горло настолько устанет. — Тогда сходим в душ? Или хочешь уже остаться в постели? — продолжает интересоваться граф, аккуратно целуя в висок, ластясь к возлюбленному и проводя носом по щеке. — Может с утра в душ? Боюсь, что меня уже ноги не удержат, — как-то весьма тихонько отвечает тот. — Андерсен, я ведь могу тебя с лëгкостью отнести, — шепчет соблазнительно куда-то в сапфировые волосы любимого граф, но Ганс тут же отстраняется. — Вот даже не думай. Спину хочешь надорвать? — Да я не надорву... — Но лучше правда не стоит, — всë же заключает этот глупый разговор писатель, подрезая на корню, чтобы Эдмонд к этому больше не возвращался. — Слушай, хотя вот кто бы говорил. По итогу спина у тебя всë равно болит больше, чем у меня. Ты от массажа расслябляешься гораздо больше, чем я, — всë же не желает отступать Дантес, усмехаясь. Андерсен же не выдерживает этого, а потому поднимается, затыкая того поцелуем. И светловолосому это нравится, он укладывает на щеку возлюбленного ладонь, иногда тянет ближе к себе, сминая желанные губы. Но они отстраняются, и Ганс тянется за салфетками, после вытирает чужой торс. — И сделай милость, почисти меня внутри, — просит голубоволосый, ложась около и замечая, что Эдмонд поднимается. — Может мне ещë что-нибудь сделать? — спрашивает Монте-Кристо близко у чужих губ. — Тогда меньше слов, поцелуй меня. Я скучал. Безумно скучал. Последние два слова звучат крайне слышно, но Дантес их слышит. И он готов подарить своему любимому нежному созданию столько поцелуев, сколько он захочет. Граф клянётся, что со всей грязной работой покончено, теперь их ни что не сможет разлучить. И у них есть много времени. Но они останутся здесь вместе оба, окутанные столь желанным теплом и искренней заботой.