Комната на ночь

— Выдающаяся гадость, — роняет Рокэ, уголки тонких губ слегка кривятся. На верхней краснеет пятнышко — Дик толком не успевает подумать, что оно похоже на кровь, лишь за рёбрами толкает сильнее, а Рокэ уже подносит ко рту бумажный платочек. — Одно из двух, — он скептически разглядывает кусок жареного мяса, щедро облитый кетчупом, — или тот, кем эта говядина была при жизни, скончался в почтенной старости, или перед тем, как поймать, за ним гонялись несколько дней. — Если это вообще говядина, — тихонько фыркает Дик, и Рокэ легонько толкает его локтем, сердито сводя брови, — но синие глаза смеются. — Разрубленный Змей, три года назад что бы я ни отдал за бургер — даже за такой. — Хочешь? — Рокэ тут же придвигает тарелку, и от запаха жареной корочки Дик сглатывает, но всё же мотает головой. — Потом, — он придвигается ближе, виском почти касаясь чёрных волос, слегка завившихся от влаги. — Мы ведь будем?.. — Хочешь здесь? — в глазах Рокэ не видно удивления, он лишь окидывает пространство вокруг ироническим взглядом. Осматривается и Ричард. В зале людно, душно, от сигаретного дыма чешется в горле. За плотно сдвинутыми друг к другу столиками сгрудился народ — в основном мужчины. Музыка орёт так, что трудно услышать того, кто рядом, но даже она не перекрикивает раскатов грома. У Ричарда всякий раз болезненно сжимается что-то внутри, как только за стеклом вспыхивает белый огонь — за секунду до того, как шарахнет. Рокэ говорил, до Олларии не больше семи-восьми хорн, собирался проскочить — но Ричард, заметив впереди мотель, глядел, должно быть, так отчаянно, что Рокэ, не говоря ни слова, включил поворотник и перестроился в крайнюю полосу, к съезду. Здесь, в низине, сеть ловила кое-как, и всё же наконец удалось прогрузить прогноз погоды. Гроза над Олларией и окрестностями обещала не кончиться до рассвета, и Рокэ, мимолётно улыбнувшись раскрашенной девице за стойкой, спросил комнату на ночь. Комнату, наверху, под самой крышей, толком не рассмотрели. В Рокэ вдруг проснулся волчий голод, Рокэ утащил Дика вниз и, перелистнув замасленное меню, заказал самый большой бургер. Дику не хотелось ничего, в голове всё ещё крутилось сегодняшнее утро. Создатель, ничто ведь не предвещало. Да, мама, как обычно, завела разговор о том, как ужасно испортились нравы в столице, — так она чуть не каждый день об этом вспоминает, даром что была в Олларии последний раз лет семь назад, на каком-то сборище старой знати. Если бы Наль не пытался возражать, не приводил Дика в пример… Сделал только хуже, от обобщений мама перешла непосредственно к Дику. Видимо, то, что он как-то умудрился проучиться в Олларии три года, не спиться, не сторчаться и не заделать ребёнка какой-нибудь легкомысленной девице, мало её устраивало. Айри, обещавшая приехать на выходные, прислала смс-ку с короткими извинениями маме и голосовуху на полчаса — Дику. Он не дослушал. Нет, Айри он ни в чём не винил, бережёт нервы и правильно делает… это он с чего-то решил, что сгонять домой после экзаменов — отличная идея. К обеду обещалось прибытие тяжёлой артиллерии — дядюшки Эйвона вместе с эром Августом, другом семьи. Эр Август занимал какой-то солидный пост в министерстве культуры и на этом основании всерьёз считал, что все вокруг только и желают, чтобы он интересовался их делами. Представив себе масштаб сражения, Дик счёл за благо тактически отступить. Это если выражаться красиво, как любит, к примеру, Джастин. А если попросту — Дик побросал вещи в рюкзак, обнял повисших на нём младших, махнул рукой матери и утопал на остановку. Автобусы в Олларию ушли с утра, он не мог доехать дальше Роксли, но в ту минуту это его нисколько не смущало. Уже устроившись на сиденье в провонявшем бензином салоне, он отправил коротенькое сообщение Рокэ, и минут через пятнадцать пришло ответное — «Откуда тебя забрать?» …С Рокэ его как раз Джастин и познакомил. В околомузыкальной тусовке упорно ходили слухи, будто Рокэ и Джастин спят вместе, но правда была в том, что гетеросексуальность наследника Приддов так же прочна, как и его отчаянная влюблённость в Катарину Ариго, из-за которой он едва не порезал вены. Лезвие у него в тот раз отнимал именно Дик — а потом и слушал с ним полночи новый альбом Катари, и больше, чем в мягкий, обволакивающий голос певицы, вслушивался в гитарные перезвоны, то взмывающие ярко, свободно, то затихающие, отстукивающие ритм едва уловимой угрозой. «А кто… Чья это музыка?» …Встряхнувшись, Дик наконец вспоминает, что Рокэ всё ещё ждёт ответа. Или не ждёт — улыбается уголком рта так, будто по лицу Дика ему всё ясно. Бургер свой Рокэ так и не доедает, а Дик не пытается допить сладкую бурду из пакетика, на котором по недоразумению написано «сок». Дик поднимается первым, неловко, с грохотом отодвигая стул, и ладонь Рокэ ложится ему на талию, спускается ниже, на бедро, направляя к лестнице. Кожу сквозь ткань джинсов обдаёт тепло — Дик чувствует, как кожа собирается мурашками, и лицо вспыхивает от мысли, что руку у него на бедре видит сейчас весь зал. Да залу и дела нет, эти парни глазеют на сочно-красные губы размалёванной девицы, пытаются заглянуть ей в декольте — а Рокэ на лестнице пропускает Дика вперёд, и колени у Дика становятся тёплыми, ватными. Не нужно оглядываться, чтобы понимать, куда сейчас смотрит кэналлиец — обманчиво-расслабленно, изучающе, наслаждаясь зрелищем. Не слишком болезненный, но отчётливый щипок за ягодицу — Дик вздрагивает, не решаясь обернуться. Его подталкивают ладонью, похлопывают по заднице — они с Рокэ так близко сейчас, никто не заметит, даже если выглянет, но сама мысль, что он позволяет вот так лапать, тискать себя на ступеньках, где может пройти кто угодно, наполняет рот вязкой слюной. Ключ в замке удаётся провернуть раза с третьего. Тянет затхлостью, пылью. Выключатель они находят ощупью, и Дик нервно усмехается, разглядывая разбухшие, пошедшие волнами обои в ядовито-розовых бутонах. Выцветший ковёр на полу, аккуратно застеленная кровать — Рокэ садится на неё, откидывается спиной, с наслаждением сводя лопатки. — Места хватит, — усмехается, а глаза смотрят вопросительно. Если Дик сейчас зевнёт и уткнётся щекой в подушку, Рокэ наверняка набросит одеяло ему на плечи, дотянется до выключателя, и они проспят до полудня, а завтра — Оллария, квартира Рокэ окнами на парк, терпкость «Вдовьей слезы» на языке, задумчивый перебор струн… Тихо. Безопасно. «Нет ничего важнее репутации, Ричард, — отдаётся в голове, бьётся в ушах на разные голоса. — Нельзя давать повод даже на миг предположить, будто вы можете быть замешаны в чём-то неприличном». Сколько же раз ему это твердили. — Ты первый в душ? — тихо спрашивает Дик. Рокэ кивает, с сомнением поддевает пальцем уголок махрового полотенца на кровати. — У меня есть, — выпаливает Дик, дёргает «молнию» сумки. — Брал с собой. То есть я их уже… но если тебе нормально… — Твоё уж точно лучше, чем то, которым твари знают кто пользовался, — фыркает Рокэ, запускает в сумку руку. Иногда закон подлости всё же щадит. Дик подавляет вздох облегчения, видя, что Рокэ выудил не его старое детское полотенце с кабанчиком, пускающим пузыри, а обычное, серое. — Я скоро. Слабо хлопает дверь, вновь доносится гром — уже слабее. Дик сбрасывает ботинки, вытягивается поперёк кровати, закинув руки за голову. Взгляд рассеянно скользит по паутине на потолке, по подвескам люстры. Какая-то вроде этой ему представлялась, когда мама и эр Эйвон рассказывали про древний Надорский замок, рухнувший ещё в начале круга — вроде как из-за подземных толчков, а по мнению Айри — «на него просто власти забили, бабла не было, чтобы восстанавливать». Дик так и видит перед собой огромный зал, от стен которого многократно отражается эхо, кресло-трон с высокой спинкой, обитой тёмно-багряным бархатом, тяжёлую люстру с хрустальными подвесками, в которых пляшут отсветы свечей… В Старой Придде замок, кажется, всё ещё цел. Даром что нынешние Придды к нему никакого отношения не имеют, только нос задирают — кроме Джастина, конечно, он-то нормальный… но и он рассказывал, будто в подвальном этаже замка услышал нечто пробирающее, зовущее… оказалось — просто ручей бежит… — Ты и правда быстро, — Дик поднимает голову, услышав скрип дверной ручки. С волос Рокэ, густых, спутанных, стекает вода — свежая чёрная футболка намокла, облепила грудь и спину. Длинные худые ноги прикрывает только полотенце, обмотанное вокруг пояса. Дотянуться бы, поддеть узел, распустить… Дик спешно шарахается в сторону, вытаскивая своё полотенце. Футболки где-то на дне сумки, Дик хватает что попало — кремовую, с длинным рукавом рубашку. Кажется, в ней он сегодня собирался приветствовать эра Августа. Дик почти протискивается за дверь, когда его останавливает лёгкий тычок в спину. — Ничего не забыл? — Рокэ бросает ему тюбик крема для рук. Щёки вновь печёт, Дик пытается не отвести взгляд, а Рокэ коротко усмехается: — Трахать тебя насухую я не собираюсь. Кстати, осторожней, там плитка скользкая. Буркнув что-то в ответ, Дик наконец вываливается в темноту и прохладу коридора. Душевая за поворотом, в самом конце. Не споткнуться бы… Зря не взял с собой телефон. Внутри и правда скользко, ещё до того, как влезешь под воду. И дует по ногам. Ладно, если бы не было горячей воды, Рокэ бы сказал… не настолько, закатные твари, горячей! Воевать с краном, пытающимся то сварить Дика в кипятке, то вморозить в ледяную глыбу, приходится долго. Наконец, кое-как изогнувшись под струёй, Дик принимается намыливать своё покрывшееся мурашками тело. В паху, вопреки усталости, сладко ноет, член поднялся ещё до того, как Дик прикоснулся к нему скользкими пальцами. Дик уже давно готов, и, трогая себя между ног, ощупывая вход, обмывая и смазывая себя для Рокэ, с боязливым любопытством прислушивается к рокоту музыки, к тому, как вибрирует под босыми пятками пол. Дик замирает и, поколебавшись, выдавливает на пальцы ещё смазки. Рокэ любит, чтобы влажно, чтобы хлюпало от каждого толчка, чтобы Дик его встречал растянутый и мягкий… чтобы Дику было не больно, даже в самом начале. Вот так, ещё чуть… Дик вздрагивает, жмурится, чувствуя в себе собственные пальцы, и его словно прошибает искрой, когда он слышит за стенкой долгий тягучий стон. Стонет женщина, звонко, с придыханием, и стон этот кажется Дику таким же фальшивым, как мясо в бургере, как сок в пакете, как позолота на люстре. Но он прошибает Дика жаром, внутри что-то скручивается болезненно, сладко, Дик кое-как, наспех, смывает потёки мыла — ему нужно к Рокэ, сейчас же, сию секунду. Края полотенца он стягивает на бедре, даже не пытаясь завязать. Руки кое-как попадают в рукава, шёлк налипает. В коридоре он не пытается осмотреться — просто идёт, не видя, чуя. Толкает дверь. Рокэ, растянувшийся на кровати, едва поворачивает голову, похлопывает по покрывалу рядом с собой. Гибкое, сухощавое, белое тело расслаблено и налито силой, длинный крепкий член прижался к животу — Дик не отводит от него взгляда, подходя. Дик ложится, как показывает Рокэ — на бок, пристроив локоть под голову, и, едва дождавшись, пока Рокэ сядет, прижимается губами к тёплому влажному бедру, ведёт языком вдоль тонкой синей венки. — Как вы нетерпеливы, юноша, — пальцы с силой сжимают ягодицу, оттягивают. Другая рука ложится Дику на затылок, ныряет в волосы, потягивает, направляя. В голове шумит — то ли это ливень всё так же яростно долбит в стекло, то ли внизу грохочут басы, то ли пульсирует в висках кровь. Рука в волосах тянет сильнее, и Дик послушно приоткрывает рот — лизнуть солоную головку, сомкнуть вокруг неё губы, посасывая, покатать на языке. Внизу живота тяжело и горячо, стоит так, что почти больно, и так нужно, чтобы пальцы Рокэ, сильные, чуткие, коснулись, обхватили ствол… но вместо того они мнут его задницу, оглаживают, пощипывают. Ребро ладони раздвигает ягодицы, с нажимом, вминаясь, проходится между ними, и Дик тихонько постанывает, выгибаясь — и впуская Рокэ глубже, в самое горло. Стены здесь как из бумаги, и кто угодно может услышать, как он хнычет, выпрашивая ещё щипков, шлепков, прикосновений жадных настойчивых пальцев, ощупывающих его задницу и ввинчивающихся внутрь. Дик едва не давится, мотает головой, отстраняясь, хватает носом и ртом воздух, когда подушечка пальца нажимает внутри так, что его прошивает удовольствием насквозь. Глубокий, мягкий голос что-то произносит на кэналли, смеётся, и зад Дика ожигает крепкий шлепок — раз, другой, третий. Ладони опять мнут, то сжимают ягодицы вместе, то разводят посильнее, пока Дик ёрзает, пытаясь потереться членом о покрывало. Его наконец переворачивают на спину — и его ноги уже на плечах у Рокэ, бёдра приподнимаются, и он впускает Рокэ в себя, дыша глубоко и надсадно. Тёплая ладонь Рокэ медленно скользит по влажному животу, будто стремясь успокоить, приласкать. Ещё немного, медленно, но неуклонно, не останавливаясь — и на несколько ударов сердца они замирают, и Рокэ так же медленно отстраняется, чтобы толкнуться вновь, резче, сильнее. И ещё раз, и ещё, и ещё, всё ускоряясь — Дик подаётся ему навстречу, вскидывая бёдра, и, когда ладонь наконец обхватывает его изнывающий член, Дик стонет в голос, жадно, жалобно, и до дрожи во всём теле его пробирает хриплый вскрик Рокэ. Кровать, побери её Леворукий, скрипит, будто вот-вот развалится, и колотится спинкой в стену, и Дик рвано, бессвязно ругается, пытаясь насадиться сильнее, вздрагивающие ноги соскальзывают с плеч Рокэ — тот почти ложится сверху, едва удерживаясь на локтях, вжимаясь в губы Дика твёрдыми горячими губами. …После, дыша часто, рвано, тяжело, они лежат, уткнувшись друг другу в висок, и Рокэ всё пытается завернуть голого, взмокшего Дика в одеяло, а тот смеётся, шепчет, что ему жарко, но не противится. Рокэ тянется через колени Дика за бутылкой минералки, сует ему в руку, Дик тянет долго, большими глотками — и когда свет уходящей грозы заливает комнату, видит лицо Рокэ, белое, остро очерченное, с огромными тёмными глазами, и так он смотрит, что у Дика за рёбрами перехватывает, и становится легче, когда свет гаснет. Гром уже не приходит.