Время обнимать

Осенняя буря рокочет за окном, срывая с деревьев последние листья. Злой ветер ударяет в стекло, швыряет в него капли дождя, пытается найти лазейку в жарко натопленную комнату, но хорошо пригнанные рамы и плотные шторы надежно защищают и от ветра, и от сырости. Серой осени Хексберг нет хода в дом Первого адмирала и особенно в эту комнату, небольшую, уютную, застланную морисскими коврами и засыпанную мягкими подушками так, что и не видно тех самых ковров. Личное убежище Рамона Альмейды, куда допускают немногих, кусочек далекой родины, где нестерпимо жаркое солнце, бешеная зелень и безумное разноцветье одежд, цветов и плодов, где до сих пор танцуют на аренах с дикими быками, где возделывают виноград, где пляшут до упаду и так же пьют и любят. Альмейда скучает по Марикьяре. Особенно в такие промозглые осенние дни. Он вдыхает ароматный дым кальяна, наслаждаясь терпким, чуть дурманящим вкусом. Довольно потягивается, чувствуя как тепло обволакивает почти обнаженное тело, как скользит по коже, даря умиротворение и покой. И можно представить, что нет ни войн, ни интриг, ни друга, запертого в тюрьме в далекой чужой столице, ни осени, ни дождя, ни ветра. Есть только жаркая комната, затянутая дымом, кальян и два человека. А большего сейчас, пожалуй, и не надо. Альмейда снова затягивается. Горло щекочет терпким вкусом. Полулежащий напротив Хулио зеркальным движением подносит мундштук к губам. Он тоже расслаблен и лениво спокоен. Его непривычно видеть таким — не похожим на запертую в человеческом теле молнию, благодушным, умиротворенным, без яростного блеска темных глаз, без жесткого оскала вместо улыбки. И Рамон с удовольствием любуется им, скользя взглядом по смуглому поджарому телу, по сильным рукам, по красивому лицу. Вьющиеся, танцующие клубы кальянного дыма обволакивают комнату и придают мужчине странный и таинственный вид, создавая ощущение эфемерности, нереальности, нездешности. Словно бы не человек сидит сейчас напротив Альмейды, а дух или джинн, пришедший из древних легенд или из знойной багряноземельской пустыни. Хулио ловит взгляд и щурится сквозь дым. И в его глазах появляется отблеск пожара. Только сейчас это не пожар ярости, а нечто иное. Хулио снова затягивается. Откладывает мундштук и поднимается. Демонстративно расправляет плечи, потягивается, закидывая руки за голову и прихватив длинные, ныне не забранные в хвост волосы. Обычно он равнодушен к чужим восхищенным взглядам. Но сейчас он явно хочет, чтобы на него смотрели. И Рамон смотрит, смотрит, как выгибается сильное тело, как четко вырисовывается анэмово яблоко, как напрягаются мышцы под отмеченной шрамами кожей. Хулио аккуратно обходит кальян и останавливается рядом с Альмейдой. В его взгляде — одновременно приглашение и вызов. И Рамон, тоже отложив мундштук, отвечает и на то, и на другое — приподнимается на локте, подцепляет пальцами пояс широких штанов и слегка тянет. Неплотный узел развязывается, и шелковая ткань скользит вниз, открывая стройные ноги и полувозбужденный член. Хулио переступает через нее. А Рамон ловит его за запястье и тянет на себя, почти готовый к тому, что руку него сейчас вырвут, а самого обшипят. С Хулио никогда нельзя быть заранее уверенным в реакции. Однако тот послушно опускается на колени. Альмейда целует костяшки пальцев, отпускает ладонь и тянется обнять, но его толкают в плечо, заставляя снова откинуться на подушки. Рамон подчиняется, а Хулио оседлывает его бедра. Кладет мозолистые ладони на живот и ведет вверх, путаясь в жестких волосах, касается дразнящим движением сосков, как довольный кот, когтит широкую грудь — не больно, но чувствительно; проводит кончиками пальцев по шрамам. Словно заново исследует знакомое до мельчайших деталей тело. У Рамона сбивается дыхание. Ему мало этих касаний, легких, почти невесомых. Он не привык к ним. Ему хочется обнять до хруста в костях, сжать, оставляя следы на смуглой коже, опрокинуть и подмять под себя, придавить и окутать всем собой, чтобы не мог вырваться. И он знает, что может, не только потому что сильнее, но и потому что и самому Салине так тоже нравится. Для них обоих близость всегда сродни схватке. Хулио нравится провоцировать, доводить до исступления и себя, и любовника, а Рамону — покорять и завоевывать. Но только вот сейчас Хулио явно хочется другого, и Рамон подчиняется. Отдается на волю его рукам и желаниям. Лишь смотрит жадно и комкает пальцами шелк подушек, на которых полулежит, пока его ласкают и изучают сильные руки. Хулио наклоняется и касается губами широкого шрама, идущего наискось через всю грудь, — памятки о священном бое с быком перед «Каммористой», когда Альмейда вышел к зверю один, как подобает, обнаженный и с одним лишь коротким мечом, таким же древним, как арена, и победил. Хулио проводит по шраму кончиком языка, а после и вовсе вылизывает старательно и тщательно. Выводит цепочку поцелуев-укусов вверх до ямки между ключицами, а потом вниз, снова до шрама. Прикусывает сосок и тут же зализывает укус. Стискивает бедра своими и трется промежностью о все еще скрытый штанами член. И это уже совсем невыносимо. Рамон почти готов потерять над собой контроль, отбросить его прочь, но в конце концов Хулио сжаливается над ним, наклоняется и целует. Горячо, требовательно, жадно, почти больно. И это — разрешение. Рамон обнимает его, проводит руками по смуглой спине, обхватывает ладонями ягодицы, скользит пальцами между ними, касается сжатого отверстия. Хулио стонет ему в губы и чуть прикусывает. Он податливый и влажный — подготовился? — и пальцы входят в него легко, почти без сопротивления. Новый стон, в котором уже больше нетерпения и откровенного желания. Хулио подается бедрами назад, стремясь еще больше насадиться на ласкающие пальцы. Рамон снова подчиняется — проталкивает пальцы глубже и нажимает сильнее. Хулио разрывает поцелуй и ругается сквозь сжатые зубы, а потом почти падает на грудь Альмейде и утыкается лбом в плечо. А когда пальцы Рамона добирается до чувствительной точки внутри и с силой проходятся по ней, Хулио до боли кусает его в место, где шея переходит в плечо. След наверняка останется надолго. Хулио полностью возбужден, и его член трется между их телами, оставляя на и без того влажной коже прозрачные следы. Сдерживаться не хочется, и Рамон скользит ладонью по стройной спине, намереваясь уложить любовника на подушки, но ему не дают. Стоит только покрепче обнять, чуть наклониться, как Хулио резко отталкивает его. Рамон послушно отпускает и раскидывает руки в стороны, словно сдаваясь. Хулио выпрямляется. Смотрит сверху вниз. Темно, испытующе. Черные глаза пылают и едва не сыплют искрами. Смуглая грудь вздымается от тяжелого сбитого дыхания. Губы кривятся то ли в улыбке, то ли в оскале. Красивый. Безумно красивый. Красивее всех, кого Альмейда когда-либо встречал. Хулио снова наклоняется и властно целует его, запустив руку в волосы и заставив приподнять голову. И опять отталкивает. Чуть ерзает по бедрам Рамона, спускаясь ниже, от чего тот едва не взывает, и наконец берется за пояс уже давно мешающих штанов. Рамон тянется было помочь их снять, но Хулио шлепает по руке, обратно толкает на подушки, расправляется с раздражающим предметом сам, откидывая его куда-то в сторону, и снова садится на бедра, сжимая Альмейду коленями, словно норовистого жеребца. От его движений, от прикосновений влажной кожи к такой же обнаженной влажной коже темнеет в глазах. Но этот своенравный злой пустынный дух лишь усмехается и почти невесомо обхватывает пальцами естество Рамона. Он двигает рукой слишком медленно, слишком осторожно, сжимает слишком слабо, только распаляя еще больше, но не давая того, что так нужно. Он ждет, и Альмейда хорошо знает, чего именно. Подтверждения своей победы. Чудой капитуляции. И Рамон сдается. — Хулио, пожалуйста, — собственный голос, хриплый от возбуждения, кажется чужим. Но усмешка Салины становится шире, и пальцы сжимаются крепче. А потом он снова двигается выше, вызывая у Рамона не стон даже, а рык, приподнимается и направляет в себя член. И теперь стонут уже оба. Они давно не были близки, и сейчас Хулио опускается череcчур быстро, череcчур резко, почти без подготовки, так, что самому ему должно быть больно. Рамон тянется его придержать, заставить двигаться медленней, чтобы не повредил себе. Но Салина лишь упрямо закусывает губу и снова бьет по протянутым к нему рукам. В конце концов все немаленькое достоинство Рамона оказывается в жарком плену, а Хулио, тяжело дыша, опирается ладонями на грудь Альмейды. У него шалые безумные глаза и не менее безумная улыбка. — Нравится, Рамонито? Нравится — это немного не то слово. Рамону Альмейде кажется, что он буквально сходит с ума от ощущений и сгорает заживо от огня почтившего его своим вниманием безумного и прекрасного демона. Но ему не страшно. Пусть безумие, пусть огонь — от него он примет все, что угодно. И Хулио, кажется, читает эту покорность в его глазах. Наклоняется, снова целует, почти нежно на этот раз — но у этого поцелуя привкус крови, выпрямляется и начинает двигаться, тоже резко и сильно, на грани боли для обоих. Он выгибается, запрокидывает голову, и черная блестящая волна водопадом скользит по спине и плечам. Красивый, своенравный, жадный. Ожившая молния. Пустынный джинн. Песчаный шторм в человеческом теле. Быть с ним, быть внутри него — это ощущается так правильно, так сладко. У Рамона темнеет в глазах от резких, почти грубых движений, от яркости и запредельной четкости ощущений. Но хочется еще больше, еще ярче. Хулио словно угадывает его желания — начинает двигаться еще резче и в конце концов сжимает его в себе. И весь мир затапливает раскаленная белая лава. Когда белизна уходит, Хулио все так же сидит на его бедрах, тяжело дыша и самодовольно улыбаясь. Сам он еще возбужден, и Рамон кладет руки ему на бедра, осторожно снимает со своего естества и наконец опрокидывает на спину. Хулио не сопротивляется. Позволяет и бережно уложить себя, и снова развести ноги. Рамон выводит дорожку из поцелуев по его груди и животу до паха и берет в рот его член, почти как сам Хулио — сразу и на сколько может. Салина на грани и ему хватает нескольких движений и мягкого прикосновения к влажному, покрасневшему отверстию, чтобы тоже выгнуться в судороге удовольствия и выплеснуть свое семя. Рамон проглатывает все до капли и тщательно вылизывает его естество. Хулио протягивает руку, запускает пальцы в его волосы, заставляя приподняться, и целует, сцеловывая с губ свой собственный вкус. Он выглядит усталым и сонным. И довольным. Насколько может быть усталой, сонной и довольной живая молния. Рамон растягивается рядом. Что-то несильно впивается под ребро. При ближайшем рассмотрении это оказывается мундштук от забытого кальяна. Хулио лениво, словно кот, ловит руку Рамона и тянет к себе вместе с мундштуком. С наслаждением затягивается и отпускает. Рамон подносит мундштук к своим губам и тоже затягивается, а потом наклоняется и целует Хулио, делясь ароматным терпким дымом.Тот сонно улыбается, чуть возится на подушках, устраиваясь поудобней, и устало прикрывает глаза. Альмейда откладывает мундштук подальше, обнимает Хулио, устраивая его голову себе на плечо под одобрительное ворчание, и тоже проваливается в легкую дрему. За окном по-прежнему рокочет осенняя буря, срывая с деревьев последние листья. Злой ветер ударяет в стекло, швыряет в него капли дождя, пытается найти лазейку в жарко натопленную комнату, но хорошо пригнанные рамы и плотные шторы надежно защищают и от ветра, и от сырости. Битва, все битвы на ближайшее время закончены. Можно просто лежать, обнимая самого дорогого человека в мире, слушать гнев осени и не думать ни о чем.