Краденое солнце

Юта не просыпается — медленно выныривает, ощущая себя переполненным силой и беспомощным одновременно. Знакомая проклятая энергия ровно горит внутри, прорастает куда-то глубоко, в самую его суть, и едва ощутимо толкается в кончики пальцев. Вот, значит, как он себя чувствовал. Это оказывается приятно, куда приятнее ревущего потока, что посылала в тело Юты Рика. Мысль кажется грубой и неуважительной — Юта старается оттолкнуть её. Он сравнивает. Не может не сравнивать, чувствуя себя ребёнком, примерившим отцовский пиджак. Он втрое велик в плечах, он только подчёркивает, насколько мал и слаб ребёнок, но чувство накинутой на плечи взрослости пьянит и пугает. Юта распахивает глаза и тут же жмурится. Слишком много всего. Будто фейерверк в голове. Больно. Страшно. Красиво. Он осторожно приоткрывает глаза и смотрит в серый потолок. Тот мерцает и переливается цветами, названия которых Юта не знает, он пульсирует отголосками чужих техник и накопившейся проклятой энергии. Юта сухо сглатывает. Он опасается смотреть в сторону: там предметы, которых касались многие и многие руки, там стены, а за стенами — обжигающие всполохи силы, техник и эмоций. Теперь Юта понимает, почему он носил повязку на глазах. Мыслей, образов и чувств слишком много, от них начинает тонко звенеть в голове. Юта вздыхает и поспешно закрывает глаза. Слушает своё новое тело, осторожно прикасается к нежно-голубому источнику где-то внутри. Он сможет его приручить. Он должен. Он будет его контролировать. Юта усилием приподнимает руку. Она больше и тяжелее его руки, слушается неохотно. Он снова открывает глаза и смотрит только на неё. Необъятные потоки входящей информации. Знакомые пальцы, широкая ладонь с обманчиво длинной линией жизни. Образы льются в его сознание и проходят через него — он вынужден откликаться на каждый. Когда-то давно его, Юты, мама водила пальцем по ладошке сына и рассказывала о тайнах, спрятанных в переплетении тонких линий. Это казалось магией. Ею же кажется новоприобретённое сознание, многоуровневое и бесконечное. Пустое и переполненное до краёв. Сердце стучит в горле. Юта подносит к лицу руку, которая умела творить настоящую, страшную, смертельную магию. Такую знакомую руку. Он украдкой рассматривал её на тренировках, охотно подставлял плечо под эту ладонь и мечтал — тихо, тайно, стыдясь самого себя — однажды коснуться её. Он опускает веки и выдыхает через рот. Юта мечтал однажды провести по его ладони, так легко, чтобы самому не понять, было ли прикосновение реально. Переплести пальцы, дурея от собственной смелости. Ему бы и этого хватило. Он открывает глаза, и в них собирается влага. Юта кладёт руку на грудь. Снова зажмуривается. Он всегда знал, что этого не будет, так о чём грустить? Юта медленно ведёт ладонью вниз по телу, ощущая непривычно крепкие мышцы и — да. Грубые края раны. Огромной, лишней. Она пугает Юту. Мировой разрез сработал подобно нити, рассекающей кусок мягкого масла. Иери постаралась, накладывая швы, но под пальцами всё равно бугрится, будто само его тело отвергает происходящее. Это необходимая жертва, — звучит в голове, пока руки, почти не требуя команды от мозга, принимаются за дело. Опускаются на прохладную кожу, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, слегка надавливают — и внутрь льётся щекотный исцеляющий холод. Это жертва, которую он принёс миру. Жертва, которую Юта не оставит напрасной. Не имеет права. Чужая проклятая энергия слушается на удивление легко, льнёт под пальцы. Это непривычно. С ней нужно работать совсем не так, как Юта привык. Но она, в отличие от тела, не противится его воле. Что-то внутри неуловимо смещается, срастаясь. Юта выдыхает судорожно, только сейчас понимая, что не дышал. Он несколько секунд пытается успокоить колотящееся сердце и только потом осторожно, будто боясь пораниться, прикасается ко лбу. Ещё один шов. Куда меньше и аккуратнее. Совсем холодный. Юта стискивает зубы и гонит от себя мысль о том, что это — всё, что он есть. Всего лишь стежки на его лбу. Чужак, паразит в теле, посторонний в самом сердце храма. Он помнит, как выглядел шов на лбу Гето Сугуру. Интересно, в этот раз у Иери получилось аккуратнее? Юте хочется, чтобы было так. Чтобы он не стал подобием чудовищного Кендзяку, хоть и уподобился ему во всём. Чтобы при взгляде на этот шрам друзья не отвернулись в отвращении. Чтобы быть — остаться — Ютой. Под закрытыми веками против воли всплывает знакомое лицо. Гето. Солнце слепит глаза, размывает контуры, но Юта видит — он улыбается. Не так, как скалился ему в их первую встречу, держа ладони Юты в своих холодных руках, нет. Он улыбается. Бесценный, самый близкий — единственный свой. Юта оказывается не готов, его ошеломляет увиденное — он чувствует слишком много. Это похоже на долгожданное возвращение домой, когда привычная дорога сама ложится под ноги, и закатные лучи желтят родной порог. И там — за порогом — всё. Юта почти физически ощущает эту тягу — дойти, срываясь на бег, распахнуть дверь и прижаться, вдохнуть его запах, вгрызться зубами или, наоборот, осторожно коснуться рукой собранных в пучок волос. Чувство настолько сильно, что изо рта вырывается резкий выдох. Юта знает, что такое нежность, но никогда прежде не представлял, что она может быть настолько мощной. Не трепетной, не робкой — чёрной дырой, поглощающей весь окружающий мир. Оставляющей в действительности только одного человека. Сугуру. Юта задыхается. Годжо всегда казался ему недосягаемым. Далёким и непонятным, недоступным. Стоя рядом, он будто находился на расстоянии всей галактики: протяни ладонь — не коснёшься. Слишком отличающийся от них всех, вобравший в себя столько силы, что мир после его рождения в ужасе накренился. Достойнейший. Конечно, он не мог быть одинок всегда. Юта должен был догадаться. Незаметные раньше, теперь крошечные кусочки пазла встраиваются в картинку. Недосягаемое всегда пугает и манит, это негласный закон — Юта и сам попал под его действие. История Годжо не была известна ему целиком и раньше: он жадно собирал её по крупицам и бережно хранил в самом тёмном уголке души. Глупо было думать, что приблизиться к Годжо так никому и не удалось. Каким бы одиноким тот ни выглядел, Юте следовало догадаться, что когда-то всё было иначе. И рядом с ним, конечно, не мог оказаться кто-то обычный, скучный. Юта. Это стыдно и больно. Юта поспешно отдёргивает руку ото лба и аккуратно кладёт на грудь. Сердце колотится в ладонь. Это нормально? Вот так гореть заживо от чужого счастья — нормально? Юта не хочет этого знать. Со стоном он поворачивает голову набок и пытается отогнать чужие чувства. Теперь Юта понимает, почему он выбрал именно эту дату для боя с Сукуной. Для сражения? Не для смерти ли? Юта стискивает руку в кулак. Дурацкая любовь к красивым широким жестам, дурацкий символизм, дурацкий, дурацкий Годжо Сатору! Неужели Юта не заслужил доверия? Зачем было врать всем — ему! — и улыбаться? Неужели бы он не поддержал, а попытался бы остановить? Юта знает, что попытался бы. Он дышит на счёт в попытке успокоиться. Всё это не имеет значения. Уже нет. Годжо мёртв, как мертвы его планы и мечты. Он был рождён сильнейшим оружием и погиб в бою, как оружию и подобает. Не человек с чувствами и желаниями — бездушный монстр. Юта с честью примет и его бремя. Это правильно. Мысли звучат в голове маршем — барабанно пусто. Он должен так думать, но он не хочет. Не сейчас. Ещё пару минут. Соблазн слишком велик, и Юта сдаётся, ищет в чужих воспоминаниях своё лицо. Впервые видит себя со стороны, откуда-то сверху, и поражается тому, какой он... Некрасивый, напуганный, маленький, опутанный рваными чёрными нитями и пульсирующий неоновым красным — проклятой энергией Рики. Смотреть на себя неприятно, но воспоминание подкидывает мысль: «Несчастный ребёнок». Вот так — он жалок. А Гето… Это ранит. Юта накрывает лицо ладонями и старается не думать. Вслушивается в тишину комнаты. За окном гомонят птицы. Вот одна села на подоконник — тонкие коготки с тихим стуком ударили по пластику. Дыхание Юты слишком громкое. В отдалении — кажется, в коридоре — чьи-то шаги. Неровные. Идёт раненный. Юта пытается вспомнить, кто из товарищей смог спастись, но тут же запрещает себе. Слышит мужской выкрик — уже совсем далеко, даже голоса не разобрать. Ему отвечают толпой. Ссорятся. Хочется разобраться, кто и почему, и Юта понимает, что проиграл. Мысли отключить невозможно. Он шумно втягивает воздух носом. Не думать. Не слушать. Не вспоминать. Выдыхает через рот и снова вдыхает. Запах спирта, который Юта уже не должен чувствовать. Почти незаметный, но прочно въевшийся в простынь, в стены, в самого Юту. Спирт. И — эхом — кровь. Точно так же пахло на окраине Токио, куда Годжо и Гето двенадцать лет назад отправили на задание. Сатору лежит, прислонившись спиной к толстому стволу дуба. Над головой, в сочной зелени ветвей, прорезаемых солнечными лучами, заливаются сладкоголосые птицы. Цветёт весна, воздух свеж и сладок. Сатору был неаккуратен, самонадеянно поторопился — и проклятый дух, прежде чем Сугуру протянул к нему руку и собрал в глянцевый шар, взметнулся последний раз и разрезал ногу Сатору истекающей вонючей жижой конечностью-кнутом. Рана не смертельная, но крови много. Покончив с заданием, Сугуру спешно подставляет под руку Сатору плечо, помогает дойти и привалиться к дереву. Осторожный, внимательный. Сатору смотрит на него, не отводя глаз, пока тот занимается им. На густые чёрные ресницы, сосредоточенное выражение лица, которого нестерпимо хочется коснуться, до онемения в кончиках пальцев. Сатору сжимает ладони в кулаки. Сугуру молчит, его губы сжаты в тонкую линию. Он достаёт дорожную аптечку, затем с треском разрывает на Сатору штанину. — Ах, настоящий варвар! Так не терпится увидеть меня раздетым? Сатору пытается отвлечь его, но Сугуру не реагирует. Он приподнимает бедро, подкладывает под него ладонь, чтобы перетянуть жгутом выше колена. Сатору моргает несколько раз — Сугуру потирает большим пальцем ногу выше жгута, утешая его? Наверняка кажется. Сугуру вынимает из маленькой сумки спирт. — Не суетись ты так, — проглотив волнение, Сатору усмехается сухими губами, облизывает их. Сугуру поднимает на него глаза. — Ты бледнеешь. — М-м… — Нужно обработать рану. Сатору кивает. Сугуру, придерживая под коленом, опрокидывает бутылёк со спиртом: ногу обжигает огнём, Сатору дёргается, кричит. Сугуру ловит его ладонь и крепко сжимает. — Тихо-тихо, уже всё. Всё. Тяжело дыша, Сатору жмурится, от боли из глаз брызжут слёзы. Под пальцами надёжная и знакомая рука: четыре мозоли от регулярных тренировок, шрам между большим и указательным пальцами, нежная кожа тыльной стороны ладони. Сатору гладит тонкую выпуклую линию шрама и глубоко дышит: туда-сюда, вдох-выдох. — Ты молодец. — Сугуру свободной рукой берёт его за шею, коротко стискивает, потянув на себя, и прижимается ко лбу Сатору щекой, отпускает. — Сёко скоро подлатает тебя. Сугуру ведёт влажными пальцами по его лбу, убирая с лица прилипшие волосы. Сатору открывает глаза и смотрит. Неторопливо, будто не желая отстраняться, Сугуру аккуратно касается его: берёт лицо в ладони и проводит большими пальцами под глазами. Сатору глубоко вдыхает звенящий между ними воздух. Сугуру отпускает его. Щемящая сердце тоска — и нежность, весь момент целиком соткан из переплетения этих чувств. Запаха спирта и крови. Юта облизывает губы, невольно повторяя движения Годжо из воспоминаний. Внутри что-то натягивается почти до боли, ещё минута — и лопнет. От его восторга и светлой грусти кружится голова. Хочется шептать и кричать, стискивать пальцами до синяков и касаться трепетно, нежно, пряча за лаской звериный рык. В сознание врывается шумное неровное дыхание. Юта пытается сжать пальцы в кулак и морщится от тупой боли: его ладонь лежит на задней стороне шеи, у начала роста волос. Там, где лежала рука Гето. Юта отдёргивает руку, проходится ею по лицу, стараясь не коснуться шрама, и застывает. У самого уха, почти щекоча дыханием, раздаётся: — Сатору… Обманчиво нежно — Юта ощущает клокочущие в голосе чувства. Те самые, что испытал только что сам. Это становится последней каплей. Ощущение того, что тебя понимают без слов, держат на ладони и видят, чувствуют, знают, бьёт по горлу, затрудняя дыхание ещё сильнее. Так вот каково это… Сладко. Пьяно. Легко. И так просто представить, что это всё — ему, для него, о нём. Сердце Юты переполняется… Он не успевает стиснуть зубы и стонет вслух. Тихо, беспомощно, нехотя. Сознание отказывается возвращаться в реальность, плывёт в тумане по реке воспоминаний. Ладони Сатору влажные. Он с раздражением снова вытирает их об джинсы. Непонятно, чем он вообще думал, когда приглашал Сугуру именно сюда. Место, наиболее неподходящее Сугуру с его благопристойностью и манерами. Конечно, Сатору знает, каким местом он думал. Похоть выжгла ему весь мозг, что остался цел после осознания чувства к Сугуру. Они встречаются уже два месяца, а Сугуру продолжает вести себя как джентльмен, таская Сатору на свидания по красивым местам и заведениям, тогда как всё, о чём Сатору может думать на протяжении нескольких недель, — это секс с Сугуру. Едва подумав об этом, Сатору ощущает подскочившую температуру. В баре душно, музыка раздражает слух, людей много, все они громко галдят, смеются, кричат… Сатору взвинчен, как нагревшаяся спираль в лампочке. Заметив у входа Сугуру, он вскидывает руку и только потом рассматривает, во что тот одет. На нём зауженные брюки и рубашка с отложным воротником и короткими рукавами, в пучок собрана только верхняя часть волос. Сатору ощущает, как умирает и воскресает под его взглядом несколько раз, пока Сугуру идёт к барной стойке. — Привет. — Привет, — кивает Сатору и клюёт Сугуру в щеку. Сугуру смотрит на него и бросает осторожный взгляд в толпу. — Гей-бар, серьёзно? Как тебя вообще сюда пустили? Сатору пожимает плечами, спорить сил нет — Сугуру невыносимо красив. Они заказывают коктейли наугад — никто из них не разбирается в алкоголе. Сатору подают редкостную гадость коричневого цвета, зато коктейль Сугуру — розовый, в крошечном бокале на тонкой ножке. Сатору, смеясь, отбирает его и опрокидывает в себя больше половины. Это придаёт ему смелости. Остаётся надеяться, что от выпитого ему не станет так же невыносимо плохо, как обычно. Придвинувшись ближе, насколько это возможно на круглом крутящемся стуле, Сатору прижимается к горячему боку и кладёт ладонь на бедро. Сугуру ничего не делает: прикусив губу, он слепо смотрит в столешницу перед собой. Сатору ждёт. Мгновение спустя Сугуру поворачивается к нему и накрывает его рот губами. Адреналин от того, что они целуются на публике, восторг от того же и сумасшедшее желание, прикладывают Сатору по голове железной плитой. Он вцепляется в волосы Сугуру и тянет его на себя, ощущая на теле руки, прожигающие в нём дыры прикосновениями. — Пойдём отсюда? В такси они едут, сидя на противоположных концах заднего сидения, и держатся за руки. Сатору видит, что Сугуру тоже возбуждён. Наверняка это случится сегодня. Они вернутся в техникум, пойдут в комнату Сугуру и сделают это. Восторг. Предвкушение. Сумасшедшее желание. Сатору одержим. Желаниежеланиежелание. Юта стонет сквозь зубы. Возбуждение бьёт его в голову и пах одновременно, он стискивает член через простынь, которой укрыт, и жмурится до влаги из глаз. Юта трясёт головой. Болезненное напряжение сковывает пах. От прикосновения его прошивает удовольствием от головы до пят. Его, Юты, тело никогда не было таким отзывчивым. Это неправильно. Он не должен трогать это тело таким образом. Он занял его ради победы в битве, а не… Невольно он представляет, как отреагировал бы Годжо, если бы Юта сжал его, как сейчас. Осторожно, но крепко. Чувствуя мерную пульсацию и… Юта до боли прикусывает щеку. — Нет, — шепчет не своим голосом. Это низко. Но он мог бы только попробовать, всего один раз. Ничего толком не представляя, просто унять это мучительное возбуждение. Юта просовывает руку под простынь и касается нежной кожи. Член такой же, как у него, только ощущения простреливают в затылок и вдоль позвоночника, а ноги против воли сгибаются в коленях. Лёгкий поворот кисти, медленное движение вниз. Мысли путаются: где он? стыдливо дрочит, спрятавшись под одеялом, задыхаясь, чтобы за тонкими стенами его не было слышно другим студентам? или стонет от жалящих поцелуев в шею, толкаясь в крепкий кулак, когда ему впервые дрочат? лежит в кровати под горячим обнажённым телом? или стоит на четвереньках, пока его берут короткими быстрыми толчками? Юта не находит себя, сплавляясь с этим желанием в одно целое. Он слышит шёпот, близкое дыхание приподнимает волосы на затылке. Юта несдержанно делает несколько резких движений рукой, сжимает член крепче и… — Сатору, — низко мурлычет Сугуру, прижимаясь голой грудью к спине. Они общаются без слов. Сатору разворачивается в объятиях и кладёт ладонь на лицо Сугуру, проводит большим пальцем по щеке. Тянется вперёд и оставляет между носом и щекой нежный поцелуй. Сугуру целует его ладонь. Сердце разрывается от… Счастья? Юта резко выдёргивает руку из-под простыни и хватает её другой, останавливая. Нельзя, так нельзя! Это не его воспоминания, не его счастье и не его тело. Он с силой прижимает обе ладони к лицу, чувствует, как по пальцам мажут слёзы. Не обиды и не боли — стыда, какого он никогда в жизни не испытывал. Член дёргается, посылая щекотные волны куда-то в поясницу. От руки, прижатой к лицу, пахнет. Юта понимает, что окружён: эти ощущения сильнее него, всегда были сильнее. Но он не имеет права. Личная жизнь Годжо ревностно им оберегалась. В конце концов, мало кто знал о них с Гето: среди студентов обязательно бы прошёл слух, если бы об этом стало известно. Юта не в праве. Но когда ещё он сможет увидеть Годжо? Будут ли у него эти воспоминания, когда он вернётся в своё тело, или они, прорвав плотину сознания Юты, камнями осядут на дно и больше никогда не всплывут? Сумеет ли он вообще вернуться, будет ли сам жив, чтобы попытаться воссоздать их в памяти? И никогда больше у него не будет возможности увидеть настоящего Годжо, заламывающего брови, раскрывающего рот, сладко стонущего от удовольствия. Юта знает, что слаб. Осторожно, проклиная себя, он снова приподнимает простынь, но касаться члена не решается. Он этого хотел раньше, конечно, хотел. Так давно и так сильно, что желание проросло в саму его суть, стало безусловным. Но… не так, пожалуйста, только не так. Юта много раз представлял, как это могло бы быть. Как он несмело касался бы тела Годжо, не позволяя себе даже намёка на пошлость. Гладил бы его плечи, прижимался горящим лицом к чужой груди и пил сердцебиение. Он точно знает: первый шаг сделал бы именно Годжо. Смеясь, положил бы руку Юты на свой член и наблюдал внимательно, с хитрым прищуром. Позволил бы осторожно изучить себя. Говорил бы в ухо какую-нибудь смущающую чушь. И был бы весь для Юты. Хотя бы один раз… Юта отчаянно всхлипывает. Он не сможет остановиться. Сознание снова наводняют звуки. Юта послушно отзывается на них, запрокидывает голову и чувствует широкую сильную ладонь на своём бедре. Он стоит на кровати на коленях и вытянутых руках. Тело дрожит от изнеможения. По виску скатывается капля пота, течёт к кончику носа и срывается на смятую простынь. Удовольствие, ошеломляющее настолько, что первой мыслью оказывается: «Я умер?» Из горла против воли вырывается громкий стон. — Мать твою, Сатору, тише, — шипит Сугуру, продолжая трахать его глубокими резкими толчками. Он запускает ему в волосы пальцы и плавно оттягивает назад и вверх, выпрямляя, ставит на колени и, накрыв ладонью рот, облизывает — от нижней челюсти до виска, собирает влагу со взмокшего лица. Крепко держит за бёдра, не прекращая двигаться. Сатору, откинувшись затылком на его плечо, надломленно стонет в ладонь и закатывает глаза. Содрогаясь от сокрушающего наслаждения, он рассыпается на миллиарды частиц, которые удерживают вместе только руки Сугуру.. Юта стонет одновременно с ним. Тело выгибает дугой. Он ощущает себя пойманным в лапы огромного хищника: мягкие, приятные прикосновения скрывают когти размером с нож. Ему и страшно, и стыдно. Ему так хорошо. Простынь сбилась в неудобный ком между ног, Юта подтягивает её выше, ложится на бок. Губы пересохли, он облизывает их и будто видит себя со стороны: запыхавшийся, всклокоченный, со взмокшим лицом и влажными распахнутыми губами. Слишком откровенно. — Открой шире. Сатору покорно раскрывает рот, и стоящий над ним Сугуру, зажав двумя пальцами его нос, вгоняет член в рот целиком. Сатору удивлённо вдыхает, распахнув глаза, а потом головка упирается в заднюю стенку горла, и они с Сугуру стонут одновременно. — Я же, ох, говорил… у тебя, мн-нх, получится, — задыхается Сугуру, откидывая голову к стене, в его голосе слышна улыбка. Он придерживает Сатору под затылком: не тянет сразу на себя, давая время. — Ох-х… Выдержка Сугуру всегда восхищает. Горло Сатору расслабляется, подстраиваясь, ощущения странные, и он на пробу двигается вперёд. Сугуру дарит ему долгий стон, сжимая волосы в кулак. Под ладонью Сатору чувствует волну дрожи, пробежавшую по животу Сугуру. Член скользит туда и обратно. Сугуру разжимает пальцы и шепчет: — Прости, уф… — сглотнув, он проводит большим пальцем по ресницам Сатору и слабо улыбается. — Не торопись. Благодарность и осознание, что он способен доставить столько удовольствия своему партнёру, озаряет его, и Сатору парит, подобно птице. Воспоминание прерывают гулкие шаги. Юта одёргивает ладонь и натягивает простынь до подбородка, замирает, с трудом сдерживая судорожный выдох. Это Иери? Итадори? Инумаки? Юта с ужасом понимает, что ничего не скрыть: он лежит в недвусмысленной позе, он в полном раздрае, у него член стоит колом. И все решат, что он настоял на перемещении в это тело, только чтобы… Звук шагов, не замедляясь, отдаляется от двери. Юта подтягивает колени к груди, старается унять возбуждение, прекратить, остановиться и забыть навсегда обо всём, что увидел. Годжо был прав: любовь — самое страшное проклятие. — Проклятие, — цедит Сатору сквозь зубы. — Не могу, Сугуру, я не могу её отключить… Тело омывает усталость, сковывает, натягивает нервы. — Отпусти меня, — Сатору брыкается, пытаясь выскользнуть из-под Сугуру, но тот хватает его за предплечье — прикосновение едва ощущается сквозь барьер техники, — тянет на себя и укладывает сверху. — Не смотри. Просто не смотри. Сугуру прижимает к его глазам прохладную ладонь, тянется к губам. Сатору отворачивается. — Сатору. — Сугуру влажно целует в шею. Тогда он упирается локтём в крепкую грудь, пытаясь оттолкнуть. — Отпусти! — Не надо, — шепчет Сугуру, аккуратно беря его за кисти. — Доверься мне. Сугуру обнимает, скользит поцелуями ниже, к ключице, накрывает губами сосок. Сатору ахает. Постепенно взгляд перестают застилать мерцающие образы, и он видит только темноту, ощущает жаркие прикосновения Сугуру повсюду. Действие техник рассыпается. Он поднимается и на ощупь насаживается на ещё стоящий член. Двигает бёдрами по кругу. Чистое удовольствие огнём бежит по венам, обгоняя кровь. Ладонь Сугуру соскальзывает с лица, обе его руки ложатся на бёдра, — Сатору не открывает глаз, задыхаясь. Юта резко вздыхает. Он сбрасывает простынь на пол. Прохлада мажет по влажной коже, и ему хочется думать, что кожа покрывается мурашками только поэтому. Но отголосок стона отражается от стен и множится, повторяясь в голове, проходится по телу. Вот как мог звучать этот голос, когда Годжо было по-настоящему хорошо. Не с ним. Никогда с ним. Юта снова тихо стонет. Головка под рукой мокрая и слишком чувствительная — Юта не помнит, когда снова сжал член в кулаке. Неважно. Он сделает то, что должно, и будет жить дальше, помня, как звучат стоны Годжо, — или умрёт, зная это. Только Юта способен взять на себя его ношу, единственный из всех живущих. Исключительный. Особенный. Такой, каким всегда хотел стать для него. Юта открывает рот. Ему хочется что-то сказать, будто тот, кому предназначены эти слова, может услышать их. Он хочет всё объяснить, хочет, чтобы стало понятно. И не говорит. Оргазм обрушивается на него неожиданно, повергает разум и тело, оставляя липкость на руке и где-то внутри. Никогда, даже в мыслях не стоило делать этого. Всё бессмысленно. Сатору Годжо мёртв. Сугуру Гето мёртв. Юта Оккоцу мёртв. Есть только оживлённое тело и паразит, поселившийся в нём, утративший самое важное — уважение и человечность. Юта открывает глаза и смотрит на свою ладонь. Доказательство его падения, предательства учителя и его памяти. Пахнет спиртом, кровью и похотью. Он ложится на спину, не боясь быть разоблачённым. Юта содрогается в рыданиях.