Засыпая, думай обо мне

Если бы он только мог предположить, чем всё закончится, ни за что не подошёл бы первым — напротив, обошёл по широкой дуге, как и вменяла впереди бегущая слава. И никогда, никогда не заговорил.

***

Тоджи отвешивает звонкую пощёчину. — Подотри сопли, пока я не выкинул тебя отсюда. Наоя знает, что он не сделает этого, поэтому всё равно всхлипывает и глубже насаживается на до сладкой боли растягивающий его член. Слёзы льются из глаз сами по себе, благо подводка водостойкая, и вид у него, пусть и жалкий, но наверняка не уродливый. Тоджи крепко держит за талию. Задыхаясь, Наоя цепляется за его плечи и шепчет: — Не оставляй меня. Ах… Не уходи. — Тц. Мимолётно закатив глаза, Тоджи одним плавным движением снимает с себя Наою, переворачивает и вжимает лицом в подушку, вздёргивает на колени. Наоя стонет во весь голос, когда член снова пронизывает его, обдавая, как кипятком, жарким удовольствием и лёгким дискомфортом — к размеру Тоджи едва ли можно привыкнуть. Наоя прогибается в пояснице, встречая каждый толчок. Влажные шлепки кожи о кожу ласкают слух. — Шлюшка, — усмехается Тоджи, и, растирая пот по спине Наои, проводит ладонями от поясницы к плечам, сжимает у шеи. — Впервые вижу такого ненасытного пиздюка. Не переставая плакать, Наоя упирается лбом в подушку. Тоджи твёрдо фиксирует его, так что член каждый раз проезжается по особенно чувствительной точке внутри. Наоя дышит ртом, бёдра дрожат.  Невозможно понять, как он упустил что-то столь важное, что привело их к сегодняшнему дню. Он всегда был внимателен, всегда смотрел на Тоджи широко распахнутыми глазами, всегда вслушивался в его немногочисленные слова, пытаясь увидеть за ними истинные чувства. Что ещё нужно было сделать, чтобы Тоджи остался с ним? — Я выебал тебя утром, а до этого была вся ночь, — почти удивлённо напоминает Тоджи, кусая за плечо. — Жадная дырка. И всё равно, блядь, такой тугой. Наоя проглатывает ответную колкость, привычную им обоим, стонет сквозь зубы. Он купается в комплиментах, таком редком внимании. Обычно Тоджи молчалив во время секса, но не сегодня. Каких-то пару лет назад Наое было бы больно от его слов, но сейчас он знает, что это способ выразить восхищение.  Наоя крупно вздрагивает и стонет, когда Тоджи, отстранившись, оставляет внутри одну головку и звучно шлёпает по ягодице, по второй, ещё, и ещё, и ещё. — Ах-х… Больно! — Ну и тощая у тебя задница. — Тоджи сжимает обе половинки, мнёт их и разводит в стороны, замедляется, двигает бёдрами по кругу.  Наоя знает: он смотрит, как они соединяются. На то, как между ягодиц член исчезает в натруженной дырке, как напряжённые мышцы растягиваются вокруг толстого ствола. Закатив глаза, Наоя стонет. — Тоджи… — Сожмись. Он слушается, и Тоджи сдавленно вздыхает. — Так со сколькими ты трахался? — Я же уже гово… Тоджи резко дёргает его за волосы, да с такой силой, что шея неприятно хрустит. Угол меняется, Наоя громко стонет, на грани с криком. — Смени тон, детка. Иначе отправишься на сухую обслуживать клан Камо. Десятки острот вертятся на кончике языка, но Наоя молчит, — сам Тоджи едва ли озвучил и треть их будничных ругательств с тех пор, как вошёл в комнату. Ругань всегда была прелюдией к жаркому сексу. Однако Наоя верит угрозе — она слышна в каждом слове, — хоть и не представляет, чтобы кто-то касался его так же. Чтобы кто-то настолько хорошо знал его тело и предпочтения. Каким бы ни был Тоджи, он всегда доставлял Наое чистое наслаждение. Он был первым, и Наое хочется, чтобы остался единственным. К тому же, секс с Тоджи показался бы нежной лаской в сравнении с тем, как с ним могли бы обойтись Камо. Расцепив стальную хватку, Тоджи откидывается на спину и, развернув, легко натягивает Наою снова, будто он ничего не весит, снова шлёпает: — Скачи. Наоя призывает на помощь всю грацию, что у него есть. Расставив колени шире, опускается на член, качается вперёд и назад. Закрыв глаза, запрокидывает голову и ведёт ладонью от живота к груди, вздыхает, касается ямочки между ключиц. Свободной рукой царапает сосок Тоджи и, услышав тихий выдох, улыбается. Приподнимается с члена и опускается снова, протяжно стонет. Гладит шею, откинув голову в сторону. Пальцы Тоджи крепко обхватывают бёдра. Наоя принимает член полностью и стискивает внутри себя, склоняется к Тоджи и сжимает его горло. Тоджи пахнет восхитительно. Под пальцами рождается тихий гортанный стон, и он слизывает его, целует скулу. Тоджи трахает его с утроенной силой. Удовольствие бушует в Наое подобно кислотному шторму. Слёзы высыхают — остаётся только колючее, холодное, больное чувство. Люблю, думает Наоя. Я так люблю тебя. Член внутри каменеет, Тоджи под ладонью начинает хрипеть — Наоя знает, как ему нравится удушение, поэтому поспешно одёргивает руку. Наоя ещё закончил. Тоджи рычит и хватает его за волосы. Наоя не пытается вырваться и, неудобно изгибаясь, подтягивает колени ближе к груди. Он встаёт на корточки, сумев не соскочить с члена, — хотя с размером Тоджи это почти легко, — и возобновляет движения. Теперь Тоджи заинтересованно приподнимает бровь и, выпустив из пальцев волосы, разводит его колени в стороны. Наоя мысленно благодарит всех учителей, сгонявших с него по десять потов на тренировке, за растяжку. Тоджи с восхищением наблюдает, как широко он раздвигает ноги. — Пиздец, — усмехается. Наоя прячет восторг в ухмылке и вытягивает руки назад, упирается ладонями в футон за спиной, между голеней Тоджи, чтобы изогнуться интимно, стыдно, раскрыться перед ним целиком, не только всем своим телом, но и душой, сказать ему без слов: «Я весь твой, возьми же меня, заяви на меня права». — Пиздюк, ну ты исполняешь. Наоя откидывает голову, моргает — с уголков глаз срываются слёзы. Тоджи гладит внутреннюю сторону бёдер, обхватывает ладонями под задницей и уже сам трахает так, что у Наои остатки связных мыслей рассыпаются мелкой крошкой. — М-мн-нг… О боги. Не, ах! Ах-х! Не женись на ней. Я… да-да-а! Я не хочу этого! Тоджи… Останься со мной. Наоя умоляет, но знает — это бесполезно. Рыдания душат, сжимают горло. Невыносимо сладкая мука — задыхаться от удовольствия и боли одновременно. Опустив кулак на член Наои, Тоджи дрочит ему. Грубо, изумительно. Наоя не хочет думать, что это прощальный снисходительный жест, потому что прежде Тоджи не помогал ему кончить руками или ртом, только фантастической еблей. Восхитительный член Тоджи, его твёрдая рука на члене, ладонь на заднице… Голова идёт кругом. Волна удовольствия поднимается изнутри, и острые разряды электричества простреливают вдоль позвоночника. Наоя кончает с громкими стонами, которые переходят в плач. Кончая внутрь почти одновременно с ним, Тоджи приоткрывает рот в беззвучном крике, бесшумный, как и всегда, и выдыхает.  Наоя обессиленно ложится на спину. Потом переворачивается на бок и подтягивает колени к груди — из задницы вытекает сперма. Спустя мгновение Тоджи привычно прижимает между ягодиц полотенце.  — Зачем тебе это? Пожалуйста, пожалуйста, — Наоя скулит. — Пожалуйста… Тоджи ложится рядом и, дёрнув, разворачивает лицом к себе, поддевает пальцами подбородок. Наоя поднимает взгляд, и сердце колет тонкой иглой: глаза Тоджи ослепляют своей синевой. Его красивое лицо причиняет почти физическую боль. — Наоя. Ты быстро найдёшь, на чей хуй запрыгнуть. — Я тебя… — Нет. Мы просто иногда трахались. Ты самая дубовая подстилка из всех, что я ебал. А я — среди твоих бесконечных мужиков — точно один из немногих знаю, как именно ебать тебя. Но это скучно. Иногда. Подстилка. Бесконечных. Наоя зажмуривается и тихо воет, потоки слёз снова струятся по лицу. Он не верит ни единому слову, знает, чувствует ложь. Развернувшись, он всхлипывает и льнёт к широкой груди спиной. Тоджи прижимает его к себе и заключает в объятия, накрыв их обоих одеялом. Наоя задерживает дыхание. — Я полежу с тобой. Засыпай. Наоя накрывает руки Тоджи ладонями и, глотая слёзы, снова решается: — Я тебя… — Спи.  Наоя уставше закрывает глаза.