We’re throwing off sparks

      Макс действительно превращается в саундборд, когда пьянеет. Ткнуть в локоть - крикнет, ткнуть в щеку - как-нибудь глупо пошутит и начнет криво ухмыляться. Трудно сказать, что эта кривая улыбочка вообще спадает с его пьяного лица, но после не менее глупых шуток она становиться ещё более несуразной и вызывает только странное раздражение внутри.       Эта его особенность, вести себя абсурдно после парочки шотов, всегда веселит находящихся в студии. Скотт, сидя на диване, заливается и междометиями комментирует особенно провокационные решения ребят перед камерами. Дарси нервно хихикает и, видимо, предвкушает то обилие контента, которое они смогут залить на патреон, хотя изначально этого в планах не числилось. Чад, в свою очередь, широко улыбается. Освещение слепит их обоих, но ему, почему-то, особенно плохо. Голова кругом идёт. Он отключает разум и не думает, когда тычет Макса куда-то в плечо, потом ниже, потом в живот, подогреваемый реакцией зрителей. Просто очередная глупая шутка. Может, не нужно было столько пить. А может им всем абсолютно похер, сколько и как часто пить всякий шлак, порой несовместимый с понятием "трезвость" (и "выживание", возможно, тоже).       Волосы Макса, длинные и кудрявые, липнут ко лбу. Он собирается идти к парикмахеру на следующей неделе. Чад не помнит, почему решил забить на стрижку вообще. В какой-то момент стало неважно, каких масштабов твоя шевелюра. Он и сам не замечает, как засматривается. Как его туманные очи, полные хмеля, в забытьи блуждают по лицу друга напротив: налитые кровью щеки, длинные мокрые ресницы (слезы тут не причем, пару минут назад они обливали друг друга пивом), улыбка, ровные зубы, обрамляющие овал лица очки и спутанные кудри – складывается какой-то женоподобный силуэт. Его движения, несогласованные с мозгом, и его тонкие пальцы, которые зарываются в волосы, которые ищут что-то на столе и находят банку фруктового алкоголя, которые с задором хватают её и подносят к персиковым губам. Его кадык содрогается. Чад неосознанно дышит тише и смотрит, смотрит, смотрит во все глаза.       Тепло спускается вниз, от головы до живота, забирает тихий трепет и возбужденное волнение с собой. Неужели опять? Каждую съёмку это с ним происходит. Придет домой и будет остервенело дрочить – вот, что он для себя решил. Он решает это, между прочим, каждый раз, и все равно всегда идёт блевать и просто засыпает, когда приходит домой. Но именно сегодня он безоговорочно решил, что будет, всё-таки, остервенело дрочить. Да, точно. Дрочить и думать, фантазировать и озвучивать то, что он себе надумал. Дрочить и думать о том, как он заткнёт вечно орущий и поедающий несъедобные предметы рот Макса, засунув туда не язык или член, а просто собственные пальцы. По-дружески. Начнет пихать их глубже, ощупывать его скользкую глотку и шершавое нёбо, слушать всхлипы и ощущать телом тихие брыкания, смотреть в его, полные азарта, намокшие глаза. А Макс, этот гад, вероятно будет подшучивать, издеваться даже с полным пальцев ртом, и если не голосом, то своими скользкими взглядами. Схва́титься за запястье, пошире раздвинет колени и начнет ластится своим пахом к Чаду. Он весь такой из себя – нахальный и пылкий, особенно когда пьяный. Во всяком случае, таким его хочется представлять. На такое, подумал Чад, он и способен-то будет только в пьяном состоянии. Когда этот идиот трезв - его невозможно уломать. Всегда увиливает и изгибается, как не родной. Сначала заведет, точно мотор мотоцикла, а потом отстраняется, сводит в шутку и делает вид, что это ничего не значит. Что это бред и понарошку. Стояк Чада готов поспорить (хорошо, что его никогда не видно под столом). За эту недоступность его хочется наказать, подмять под себя, вдавить весом своего тела в простынь и долбить его в блядскую задницу. Так, как он это заслужил, как ему понравилось-бы. Черт, как-же он будет хорош! Неисчерпаемый источник возбуждающих фантазий и спонсор горячих эякуляций в общественных туалетах. Это уже избитый сценарий. Узкая талия, неразвитая мускулатура и изгибы его тела. Взять за волосы и намотать на кулак, пока их хозяин не заноет, выгибаясь в пояснице, сжимая своими кипящими внутренностями ещё сильнее, плавясь от тепла и возбуждения. Одежды уже нет, она валяется на полу, там, среди бутылок персиковой водки. Его идиотская футболка с Пикачу уже обжила угол, там ей самое место. Теперь всё равно и теперь можно всё. Менять угол, скорость и темп, потому что сейчас не его очередь дразнить и издеваться, потому что теперь он жалко сминает тонкими пальцами простыню и умоляет обо всем на свете, молитвенно повторяя имя собутыльника. Он всхлипывает, вскрикивает, мычит, пускает слюни и улыбается, и все равно самостоятельно вжимается сильнее и глубже, сам летит на этот огонёк, словно нет и не было никакого предела. Словно так должно было быть всегда и теперь, когда этот тонкий барьер между ними треснул, можно дышать полной грудью, трахать во всю силу и кричать так распутно, что потом будет неловко вспоминать. По его спине и груди хочется бродить руками: бесцельно, может быть с надеждой, как потерявшийся путник бродит по неизвестной улице в желании спастись. Потом отдалиться и мять его ягодицы, бить, пока не загоряться алой поталью, а потом зафиксировать в ладони и командовать, как и куда двигаться, потому что Максу не хватит рассудка, что бы понять. Ловить взгляд, это отчаянное выражение лица, когда он набирает воздух и дурновато оборачивается, чтобы посмотреть, как его ебут и с каким невозмутимым видом это делают, а потом снова взвыть и сползти, упасть щекой на простыни. Снова погладить вдоль позвоночника и тоже вздохнуть, потому что хорошо. Потому что никакая девушка никогда не будет для него такой же желанной, как этот громкий (в любых ситуациях), фанатеющий по всякой херне, кудрявый австралиец.       Дарси чем-то шуршит и стучит, звенят стаканы и бутылки. Он подготавливает следующий напиток, на этот раз из Дании. Скотт всё так же о чем-то украдкой спрашивает и проговаривает свои идеи, проверяя картинку на камере. Короче, идиллия. Макс принял новое положение – теперь он (почти ровно) сидит на своем стуле, руки сложены на столе и голова мотается туда-сюда, словно он очень хочет спать. Когда он пьяный, его конечности больше походят на ножки-ручки тряпичной куклы. Из-под расслабленных ресниц он смотрит на Дарси, потом зрачки медленно переплывают на Скота, отвлекаясь на случайные предметы интерьера, а когда становится скучно – усилием воли поворачивает голову налево и негласно интересуется, чем занят сидящий рядом друг. Чад всматривается в столешницу. Опять эта его пьяная отрешённость. Каждый раз, в каждом ролике есть часть, когда Чад просто всматривается в столешницу и молчит. О чем этот мудак думает? Макс смеётся сам себе и снова смотрит на Скотта. – Этот придурок не с нами, – он сообщает это камере, – посмотрите на него...ха, его мозг не работает! – и ржёт. Потом поправляет очки и тыкает собутыльника в плечо, не попадая с первого раза, – Ча-ад!       Чад фыркает сквозь свои разгоряченные ноздри и выдаёт что-то случайное, только что взятое из головы. Какое-то слово или предложение, давно забытую шутку или что угодно. Этого достаточно, чтобы Макс, задрав подбородок, заржал ещё громче и пару раз хлопнул его в то же самое место на плече. Не мешай, Макс. Иди погуляй. Словно ты не видишь, что твой друг сейчас крайне занят собой и тобой. Решаются судьбы миллионов, а ты мешаешь. И всё-таки: то, как парень протянул его имя (и в принципе факт того, что это именно его имя), только сильнее разогрело все, что ниже пупка и выше. Да, именно так, если закрыть глаза и снова вернуться в фантазии, сладко и растянуто, в своей неповторимой бухой манере, он зовёт его в мольбе. Снова оборачивается и смотрит через собственную спину, весь потный и грязный, в надежде получить ещё больше внимания. Похотливый бес. И Чад, как подобает хорошему человеку, другу и остальному, что между ними происходит, склоняется вперёд и чувственно целует Макса в висок, затем в щеку и прижимает его к себе за шею, отдирая от ткани, волоча от простыни и до его губ слюнявую нить. Его, насколько надоедливым и невозможным он порой бывает, все равно хочется любить и обнимать и держать рядом. Ласково погладить, прикоснуться, воображая его коллекционную ценность. Говорить ему приятное и видеть, как он посылает тебя и желает смерти, потому что не привык. Но все это потом, после позорного и нечеловеческого секса. А он не затыкается, его рот открыт и из недр души без конца льется гудёж, который из него выбивает резкими и скользкими толчками Чад. То громче, то тише. Его прекрасное, женственное лицо сейчас покрывает роса пота, щеки истерически зардеют, губы теперь припухшие из-за укусов. Невозможно устоять. Робертс, всё-таки, ловит его манящие уста в исключительно любострастный поцелуй, пропихивает язык между этих ровных зубов и принимает вибрацию стонов своим ртом. Внизу липко, между ними хлюпающий и чавкающий сгусток страсти и телесных жидкостей. В животе так тепло, зудит и скулит, что хочется покрепче сжать веки и ловить этот момент всем своим существом. Макс начинает откровенно ныть, не знает, за что схватиться и куда деть свои мешающие ноги и руки, но это не важно, когда за него все делает другой человек. Чад пытается собрать его конечности в одну кучу, делает все грубовато и немного резко, потому что невтерпёж и Макс может потерпеть. Вдалбливает его в кровать и скалится, когда ускоряется в последний раз, улавливая кончиками ушей хлопки плоти о плоть, тело пробивает заряд и в момент всё замирает. Звёзды ударяют в голову им обоим, затошнило. Волна божественного благословения прибоями катиться по всему организму, дёргает за нервы и нейроны. Прилив нежности, недолгий и сладкий, а потом чуточку ощутимый стыд. Макс тяфкает пару раз и обмякает под ним.       Тепло, теперь достаточно ощутимое, всеобъемлющее и очень липкое, вытекает из его распаренной задницы, когда Чад достаёт из нее свой член. Он слегка отдаляется и очень часто дышит. Они оба часто дышат. Зрелище, честно говоря, возбудило-бы ещё сильнее, не будь он настолько уставшим и довольным, даже блаженным, пускай с примесью неловкости. Макс переворачивается на спину, с трудом контролируя свои конечности, и фокусирует взгляд. Очень в его стиле. Его живот влажный и скользкий, он запускает свою руку в волосы, другой растирает собственное семя по грудной клетке и криво улыбается. Так же, как он улыбался сидя за столом когда-то тогда, во время съёмки видеороликов в их офисе, теперь улыбается лёжа среди смятых простыней и подушек, наслаждаясь тем, как горячо и бесцеремонно его изучает Чад, и тянет его имя между своих губ. Сперма между его ног выглядит ужасно грязно и распутно. Всё как в тумане, даже, наверное, вязком пару, который явно исходил от их тел. И вроде развязка произошла, но где-то на границе с реальностью стояк все равно врезается в белье и зуд, всё-таки, не даёт покоя. Эта мысль становится отрезвляющей. Теперь вся эта картина выглядит до боли нереально и абстрактно. Теперь это чьё-то чужое тело, у него просто голова Макса и его голос. Стыд даже не мешается с возбуждением – он становиться с ним одним целым, из-за этого дьявольски краснеют уши и чешется затылок. Теперь внешний шум отвлекает его, свет кольцевых ламп слепит и выпитый алкоголь, как оказалось, не испарился сам по себе, он все ещё внутри и уже подступает к горлу.       Чад вздрагивает и смотрит направо. Там Макс. Он снова смеётся и дразнит своей чудовищной недоступностью. Очень в его стиле! Тут всегда было так жарко и душно? Спереди вся команда, все в сборе, а Дарси уже поставил на стол два новых стакана для виски. Черт с ним. Черт со всеми ними! И опрокидывает порцию алкоголя в себя. Макс удивляется, аккуратно поднося стакан к своим губам и делая небольшой глоток, пока ведущий объясняет, откуда этот горячительный напиток и что они должны почувствовать, попробовав его. Цену пока не оглашают, боятся шокировать. – Это не хорошо, чел,– он улыбается в стекло, бегая глазами по лицу товарища. Очки сползли вдоль носа, – ты реально сдохнешь... – О, заткнись! Ты и половины не выпил, девчонка, – и с грохотом возвращает стакан обратно на стол, морщась и нюхая собственный рукав. Да, это действительно крепкая штука.       Когда жидкость пропадает внутри и в тканях тела остаётся лишь теплота, становится понятно: что-то не так. Может, Макс был прав. Он, на самом деле, часто бывает прав: когда угадывает ответы на вопросы Дарси, когда выигрывает в творческие конкурсы и делает такие вот замечания, что удивительно. А ещё немного удручает, ведь это Чад тот, взрослый и ответственный, что обязан следить за неопытным дружком. Тот сгусток горького алкоголя, подступивший к горлу пару минут назад, сейчас заиграл совсем у глотки. Во рту стало кисло и организм неосознанно переключился в режим ожидания чего-то грядущего, очень мерзкого, громкого и пахнущего желудочной желчью. Как-то снова зачесался затылок, на секунду все показалось ненастоящим. В этот самый момент ты рассуждаешь пару секунд про себя, решаешь, стоит ли вставать и бежать к унитазу или все пройдет, если сосредоточиться на своем дыхании. В голове мелькает воспоминание, яркое и не ощутимое, как любая другая фантазия, о том, как из розовой мокрой задницы Макса сочится собственная сперма, и Чад вскакивает, закрывая кулаком рот, а Дарси бежит подавать ему ведро.       Макс смеётся. Это его вторая самая любимая особенность алкоголизма товарища: блевать в каждом видеоролике.