Детективы, делирий, декаданс

Чёрные свечи из Гробоколоний плавились со странным ароматом, который притворялся цветочным, но всё равно напоминал приторность бальзамирующих составов в покойницкой. Мадам взяла один из помутневших канделябров и оглянулась убедиться, что Гроссмейстер продолжал спускаться за ней вниз. Подвал вёл глубоко в руины здания одного из предыдущих Падших Городов, уже неузнаваемые, но достаточно просторные и хорошо укреплённые колоннами, чтобы предположить, что это мог быть древний зал собраний или дом знатной семьи. Выбеленные едкой солью лакры, полурассыпавшиеся скелеты прошлых обитателей были намеренно нетронуто оставлены в каменных креслах и на амфитеатральных ступеньках, красноречиво напоминая сменившим их о том, чего на самом деле стоили все обещания Базара. Живые ходили и сидели рядом с ними, вновь наполняя мёртвую тишину голосами пёстрого разнообразия учёных, работяг, писателей от самых прагматичных философов до идеалистов-фантастов, активистов и многих других. Сильный шотландский акцент слышался в споре о том, миф ли великая вселенская библиотека или чистая правда. Железнодорожный профсоюз играл в карты на разбитой мраморной плите. Пожилая мышь в крохотном пенсне искала место с лучшим обзором, но подальше от кота, чью белую шерсть поглаживали восемь пальцев. — Уже тут? Никогда не вижу вас входящим через дверь. Впрочем, не удивляюсь, — проронила Ночной Ностальгист, проходя мимо. О коте на минуту забыли, чтобы дать её бледным губам галантно приложиться к перчатке, осознанно нарушая сразу несколько правил этикета назло лишним взглядам, но тут же игриво перехватили и поцеловали её собственную руку, шепча, что раз Ностальгист сегодня в некотором смысле хозяйка, принимающая гостей, то и всё почтение должно достаться ей. Гроссмейстер воспользовался моментом, чтобы слиться с толпой. Та не была большой, но он умел становиться незаметным и в гораздо менее людных местах. Опытный лазутчик знал своё дело. В центре внимания находился моряк, сидящий на самой приемлемо сохранившейся скамье для удобства его искусственной ноги. Из присутствующих только он действительно походил на революционера — по крайней мере, на ту карикатуру из обличительных памфлетов, которая всей своей косматой немытой рожей выражала фанатичную злобу, держа в оскаленных зубах нож, а в руке — зажжённую бомбу. Видимо, осведомлённый об этом досадно производимом впечатлении, капитан тщательно побрился накануне, но его ведущую руку тоже заменял механический протез, а зеркала на борту обычно запрещались, так что он пару раз порезал лицо, добавив лишь ещё больше сходства с опасным задиристым маньяком. Невозможно было не узнать Одержимого Пирата, плакаты о розыске которого висели в каждом пабе и каждой портовой таможне. За убийства, за сговор и государственную измену, за прочие беззакония — детали всегда менялись, и Гроссмейстер слыхал из своих источников, что все эти обвинения были сфабрикованы или перевешены с кого-то другого, скрывая некий совершенно иной настоящий повод поймать и изолировать его как можно скорее. Интересно, по его ли следу шёл Детектив, разнюхивавший что-то вверху в лавке? Вряд ли. Достаточно было разговорить табаком или кружкой любого из побывавших с Пиратом на одном корабле, чтобы те предались воспоминаниям, что никогда не встречали более честного, отважного и великодушного капитана, чьими пороками были всего лишь витиеватое сквернословие, страсть к неуставным служебным романам, неумеренное чревоугодие после аскетических месяцев в дальних плаваниях, суеверность и склонность к риску. — ...И тогда я отдал приказ направить субмарину прямо в тёмную бездну расширяющегося зрачка. Команда тряслась от ужаса, включая попугая. Но я столько раз видел это в своих кошмарах, я знал, я чувствовал, что нашёл дверь между мирами, и дух исследователя-путешественника неудержимо тянул меня заглянуть в неизвестность... — Начинаю догадываться, как этот парень потерял половину конечностей, — заметил кто-то из слушателей, вызвав мрачные усмешки приятелей. — Что бы ни случилось с твоей рукой, готов поспорить на бутылку лучшего грибного эля, что та история начиналась с такого же "исследовательского любопытства", а? Одержимый Пират грозно зыркнул в их сторону здоровым глазом: — Заткнись, будь любезен. Виновата была обыкновенная акула, а не я. — А нога? — не унималась оживлённая аудитория. — Тоже акула, — угрюмо пробурчал Пират, явно не желая задерживаться на этой теме. — Что, та же самая? Или она порекомендовала тебя знакомым? Гроссмейстер мысленно отметил, что врать этот человек совершенно не умел. А сопереживательный кивок Менеджера явно мог означать причастность голодных Искателей Имени, возможно, среди команды корабля, а то и чего-нибудь похуже. Словно почувствовав изучающий взгляд, Менеджер тут же с леденящей шаловливой усмешкой посмотрел прямо на Гроссмейстера. Вздрогнув от неожиданности, тот быстро сделал вид, что рассматривал что-то другое. Но этот момент отпечатался на краю зрения, как фотовспышка, с расплывчатостью вспоминаемого кошмара и постепенным пониманием, почему "не приглашай Весёлого Джентльмена войти" касалось не только дверей и зеркал, но и глаз, и мыслей. — Союзники! Друзья! У нас будет время для обсуждения, а пока вспомним золотое правило, которого всегда придерживаюсь даже я: сначала дать договорить! — голос Августа, казалось, мог бы словом унять морской шторм. Раздались нетерпеливые возгласы согласия. Но капитан уже понял, что одних рассказов тут недостаточно. Он пробормотал, что уступает штурвал, и стал перемещать повязку наискось с одной стороны лица на другую. Глаз под ней был чужим, неведомым образом вставленным взамен утраченного; он открылся и оглядел присутствующих, мгновенно притихших. Радужка горела золотисто-красным тлением погасших углей, окружённая чернотой космической пустоты. — У вас, кажется, были вопросы? — прохрипело нечто губами Пирата, но огненным языком, дыханием межзвёздного холода и устало-саркастическим тоном терпеливой невообразимой древности, повидавшей всё. Молчание начало сменяться разноголосым шумом благоговейного восторга, страха и удивления: — Значит, это правда... Элевтерия существует, либерационисты не кормили нас сказками... — Что ты такое, дьявол возьми?! — Неужели простые смертные действительно смогут путешествовать на огромные расстояния? Даже по небу? И мгновенно передавать послания? Если сам законодатель пространства снял все запреты, то поразительно представить, что принесёт грядущий век... Пока они перебивали друг друга, Май Календарного Совета встал, опираясь на трость. В цилиндре или без, он был настолько высоким, что это само по себе было заявлением. Он выглядел хмуро: явление более редкое, чем солнечный день в Падшем Лондоне, особенно для знавших его только как Менеджера отеля, где обольстительное радушие излучали чуть ли не сами стены. Даже те, кто боялись улыбки Весёлого Джентльмена больше, чем неподвижного оскала черепа лодочника на переправе к берегам смерти, согласились бы, что её непривычное отсутствие казалось ещё тревожнее. — Да, Разделённый, у меня тоже есть что спросить. Столько веков прошло, но я ничего не забываю. Почему ты бросил нас? Мой город молился тебе, строил святилища в твою честь... Почему ты нас не спас? Чёрная звезда ответила через капитана, на ходу приспосабливаясь к человеческой речи: — Мы — "я"... — я пообещал вам свободу. Разве мог я после этого препятствовать решению, которое ты принял сам? Люди должны понять, что выбирать свою судьбу независимо от воли самоназванных божеств — драгоценная великая ответственность... — Но мы так верно служили тебе! Давали приют путникам на перекрёстке дорог... Заботились о больных, уберегая их от смерти, вырывая из когтей твоего врага... Чтили учения тьмы о добровольных клятвах вместо законов, о снах, о тайных знаниях... — в подвальном сумраке собственные зрачки Менеджера тоже полыхнули ало-золотым отблеском. — Не я ли был твоим избранным верховным жрецом в Храме Глаз? Не я ли держал царскую власть над своим народом не силой, а покорным обязательством быть посредником даров ночи на их благо? Почему же ты не вмешался, когда горе затмило мой рассудок и этим воспользовались губители городов, о лжебог среди лжебогов? — Мне не нужны слуги. Только силам света хочется держать рабов на Великой Цепи. А мне необходимы те, кто понимает, за что я сражаюсь. Познавшие отчаяние и несправедливость, почувствовавшие на себе тяжесть этих оков. Такие, как ты теперь... — жуткий глаз осмотрел всех собравшихся. — Такие, как вы. Перемещаясь от одного к другому, взгляд остановился на Гроссмейстере. Тот до дрожи в костях ощутил, что его видят насквозь, в отличие от обманутых правильным паролем и неподозрительной наружностью. — ...Но среди вас чужой. Прежде, чем Одержимый Пират договорил слова Разделённого, Гроссмейстер уже рассчитал возможные пути бегства. Дверь наверх осталась далеко, а направление к ней преграждали несдвигаемые мускулистые Глиняные портовые грузчики. Зато совсем рядом стояли большие ростовые зеркала: за стеклом простирался дикий лес, где на ветвях сидела стая воронов Октября и внимательно наблюдала за собранием. Едва революционеры успели поднять тревогу, шпион ускользнул в Параболу. — Вот чёрт. Я его пропустила, я его и поймаю, — приготовилась к погоне Ностальгист. — Лучше останься с дорогими гостями, — сладко заверил Менеджер, удерживающе кладя руку ей на плечо. Его улыбка полуночного охотника снова начинала расцветать. — Не лишай меня этого удовольствия...