Sinful senses.

Кромешная тьма вокруг, безжизненное небо словно одеяло покрывает опустевшие улицы. Фëдор прячется за холодной стеной, прислонившись к ней выпирающими лопатками и искривлëнным позвоночником. Однако он не держит в руках пистолет с поднятым дулом, скорчив серьёзное, напряжённое лицо, как в крутом боевике. Он опять скрючился, уткнувшись в крошечный экран старого смартфона, выискивая что-то уже совсем не относящееся к тому, как буквально в паре метров от него человеческая плоть разлетается кровавым фейерверком. Контакт Фукучи, карта района проводимой операции, слитые данные о похитителях… Всё не то. Похоже, и правда забыл скинуть файлы с компьютера на другое устройство. И как только эволюция привела человечество к тому, чтобы поклоняться этим бесполезным кускам железа… Звуки утихали с каждой секундой, и, наконец полностью растворившись в этой глубокой ночи, покидают чьи-либо мысли навсегда. Сбоку нарисовался неровный круг, разрывая пространство, и из него тут же выросла большая и знакомая фигура. Гоголь принял изящную позу, словно актёр, вставший на поклон, и грациозно развёл руками для невидимой публики. В одной из них виднелась грязная папка, другая — почти сразу же метнулась к участку на жилете, куда попало пару капелек крови. Пытаясь спрятать маленькую оплошность, он почему-то боялся отпугнуть в последнее время весьма брезгливого Фëдора. Может, ему просто хотелось предстать во всей красе дорогому сердцу другу, может, ему уже надоело каждый день купаться в чужой крови, а может, его просто бесит красный именно сегодня. Выхватив папку с бумагами из чужой руки, Достоевский не обронил ни слова и лишь коротко кивнул самому себе, бегло просматривая строчки на первых листах. Задача у них сегодня была весьма простая даже по своей задумке, но в исполнении оказалась ещё проще. У Фукучи пропали важные документы после встречи с каким-то чиновником, и, поскольку об их содержании никто не должен знать, пришлось послать свой козырной дуэт. Взломав парочку камер наблюдения и прошерстив знакомые нелегальные объединения, Фëдору удалось весьма быстро выйти на начинающих криминалов-одиночек, чуть ли не подростков. Детское ли это баловство или серьëзная организация на ранней стадии — никого не волнует, как и то, стоят ли их молодые жизни каких-то бумажек. Приказали достать — достанут, и похуй, было ли это правильно с моральной точки зрения и будут ли последствия для Смерти Небожителей. Не в таком мире они живут, чтобы их беспокоило что-то кроме собственных эгоистичных интересов. Поспешно пролистывая бумаги и напоследок пересчитывая их количество на всякий случай, Фëдор всё ещё не сказал Гоголю ни слова, заставляя воздух вокруг них ощущаться в груди как стеклянный порошок. Они собирались вот-вот уйти, но как будто не решались, словно что-то вынуждало их помедлить ещё немного. Внезапно сердце Достоевского пропустило удар, и возникло чувство, что каждый миллиметр его тела испытал этот импульс, словно кто-то в одну секунду переставил каждую клеточку его организма. Его руки мелко задрожали, в лёгких закончился кислород, а ноги и вовсе не захотели нести его тело дальше. Он был вынужден неестественно замереть, растерянно не находя места своему взгляду и самому себе. — …Федь? — Гоголь мгновенно обратил всё своё внимание на эту перемену, первым делом подумав, что проблема в их операции. Он заметно напрягся, и, хотя ему это несвойственно, в нём закипела паника. Он не находил слов, ведь если запереживал сам стратег, то тут он может только пассивно дожидаться страшных вестей. — Да, я сейчас подойду, — из последних сил выдавил из себя Фёдор с наисерьëзнейшей миной и пулей развернулся к напарнику спиной. И тут на его лице отразилось самое настоящее чувство ужаса: брови взлетели примерно до стратосферы, сердце упало куда-то во внутреннее ядро земли, а желудок свернулся в трубочку. Он буквально не мог поверить своим глазам, ведь это было то, чего действительно не мог предусмотреть ни один план; кем бы он ни был составлен, даже самый больной на голову руководитель о таком даже не подумал бы. Его глаза опустились вниз, чтобы осмотреть всё получше, проморгались пару раз, и, о боже, всë-таки ему не показалось. Из-под тонкой ткани рубахи проглядывались округлые маленькие женские груди. Ещё ниже виднелся таз, теперь более широкий, и непропорциональные ноги, где бедро, уже менее костлявое, оказалось крупнее голени. Было ощущение, что с него сняли несколько слоёв кожи, и теперь ему холодно и сухо. Фëдор поднял кисть, ставшую меньше, и ещё более тонкими, чем прежде, пальцами потрогал шею. Кадыка на месте, разумеется, не оказалось. Сзади вдруг послышались тихие, но такие узнаваемые вопли полицейской сирены, дополняемые какой-то неразборчивой болтовнёй в мегафон, которая, разумеется, никому здесь не сдалась. Неуверенный голос Николая прозвучал теперь громче и тревожнее, как будто ситуация вынудила его сделать этот шаг. — Нам надо торопиться, даже если что-то не получилось, мы ведь выполнили основную цель, и… — он осторожно подошёл ближе и поднял полу шинели. — Слушай, я всё равно заберу тебя, даже если тебе нужно сделать что-то ещё. Напряжение в груди подскочило до невероятных масштабов, и его становилось слышно всё хуже из-за приближающихся звуков. Фëдор стоял спиной прямо перед ним, то ли наклонившись, то ли сгорбившись, но, в любом случае, выглядя сейчас каким-то слишком маленьким и окаменевшим. Руки Гоголя задрожали, хотя он знал, что им вдвоём будет легко справиться с парочкой копов, он в первую очередь боялся подвести напарника. Он не хотел всё испортить, боялся навредить, опять увидеть это безразличное, холодное лицо, которое игнорирует его существование днями напролёт. Его мозги полностью отключились, и сработала давно стëртая в порошок кнопка где-то очень далеко в сознании, как защитная реакция. В голове тут же всплыла чёткая фраза, а рука потянулась вперёд, к лицу перед собой, чтобы мягко погладить по подбородку и аккуратно прошептать на ухо: — Федя, я не хочу… Чтобы они тебя убили, а-а… — и тут всё слова вылетели из головы, и Гоголь ощутил, что вместо мозга у него теперь верëвочка с камешком, — блять, я тебя короче сам… Ощутив, как рука сзади мягко, но уверенно намеревается повернуть к себе лицо, Достоевский вздрогнул, и, не думая ни секунды, нырнул в портал посередине фразы. Застав исчезновение фигуры перед собой, Николай устремился вслед за ней, равнодушно оставляя вой сирен в этой сухой, долгой, уже опротивевшей ему ночи.

***

Достоевский оказался в помещении первым, чем тут же поспешил воспользоваться: коллега телепортировал их в собственную временную штаб-квартиру, не успев придумать что-либо другое за такой короткий срок. Прибывший побежал в свой кабинет, даже не надеясь скрыться, ведь Гоголь и бегает быстрее, и двери игнорирует просто замечательно. Достаточно было просто спрятать своё тело и аккуратно послать напарника. Как только он ввалился в комнату и потянулся за дверной ручкой, в стене напротив уже образовалась дыра с порталом. Из неё тут же материализовалась крупная фигура, и Фëдору оставалось только быстро прикрыться пальто и броситься в компьютерное кресло. — Я, кстати, имел в виду, что никому не позволю убить тебя раньше меня! — забавно в своей абсурдности воскликнул шутливым тоном Гоголь, как будто с тысячного раза озвучивания этой угрозы это кому-то было непонятно. Однако он всё же не остановился, словно не заметил тотальный игнор в ответ, и зачем-то подошёл ближе, теперь с настороженным видом схватившись за спинку кресла. — Фëдор… Ты ранен? — его голос дрогнул, и он с силой придвинул кресло к себе, боясь подтверждения собственных небезосновательных сомнений. И тут перед ним открылась ошеломляющая картина: тело Достоевского, действительно кажущееся теперь гораздо меньше, дрожало, сползая по сидению. Его голова была опущена вниз, а опасливый взгляд неловко поднят вверх, сигнализируя о том, что это последняя точка, на которой можно остановиться. Но любопытный взор Николая, конечно же, скользнул ниже; и вот ему открылись и очертания груди, и маленькой выпуклости внизу живота, и сведённые в панике мягкие бёдра. Гоголь не успевал обработать информацию, но ситуация с самого первого взгляда показалась ему… Привлекательной. Он любил, он обожал Достоевского за его личность, за его мышление, за его красоту, за каждый миллиметр его тела, мужского тела. Но такая неожиданная перемена, на удивление, не вызвала в нём никакого отторжения. Наоборот, более округлые и мягкие черты лица и фигуры показались ему весьма миленькими, будто именно это было ему нужно. Фëдор быстро собрался с мыслями и решил, что должен взять ситуацию под контроль как можно раньше, чтобы поступить наиболее грамотно. Он постарался выпрямиться и принять естественную позу, отодвигаясь подальше от тела напротив, и заговорил настолько ровным и серьёзным тоном, насколько это было возможно. — Способность одного из похитителей сработала перед его смертью. Я не ранен, чувствую себя приемлемо, поэтому… — и его сердце вновь пропустило ледяной укол, а картинка перед глазами на мгновение помутнела. И в самом деле, осознание самой страшной вещи во всей этой истории пришло к нему только сейчас: он абсолютно ничего не знает об этой способности. Исполнитель мëртв, родственников не имеет, ни в одной базе данных не числится в силу возраста и отсутствия криминального опыта. И у Достоевского нет никакой информации о том, что происходит с его телом. Каждая клетка его организма вновь ощутила какие-то метаморфозы, в этот раз уже на психической почве. С каждой секундой он будто всё глубже проваливался в липкую бездну страха, пустоты и отчаяния. Чем дольше он жил с принятием этого факта, тем больше соответствующих ему логически мыслей посещали его голову. Он не знает о том, насколько долго будет находиться под воздействием способности, будет ли она конфликтовать с его собственной, имеются ли какие-то побочные действия или дополнительные эффекты… Он не знает, насколько маленький шанс того, что он навсегда останется в теле женщины, и даже его собственный дар не сможет перенести его в другое тело. Ведь и тот и другой срабатывают только при смерти эспера, значит есть вероятность, что они несовместимы. Он никогда не был женщиной и не знает, какое именно тело ему досталось и как в нём жить. Это совершенно новый гормональный фон, физические и внешние данные, вероятные (а то и уже имеющиеся) болезни, юридические и социально-адаптивные заморочки на случай, если это навсегда… У Достоевского нет ни одного разумного слова на уме. Сейчас там бушует невероятной величины ураган тревожных мыслей, остановить который он сможет, только придя к единственно верному, стратегически выгодному решению, которое требует всецело оптимизированных бла-бла-бла… Ладонь в красной перчатке нагло легла на плечо. — Федь, ну зачем ты так распереживался? — пальцы обманчиво скромно стекают по ключицам, пока вторая рука на другом плече отвлекает внимание. — А вдруг ты завтра проснёшься в своём обычном теле? — голос Николая с каждым предложением казался всё более заговорщическим, хитрым и плутовским. Сам того не понимая, он вдруг почувствовал себя гораздо увереннее, словно кто-то развязал ему руки и поставил таймер перед носом. Ему действительно казалось очень приятным познакомиться с новым телом возлюбленного поближе. Ему хотелось трогать, гладить, сжимать всё то, что заново принадлежит ему. — А мне ничего не оставишь…м? — теперь Гоголь уже ничего не стеснялся и в конец сократил расстояние между их лицами, крутя головой и кокетливо стреляя щенячьими глазками исподлобья. Фëдор смутился. Он действительно на секунду задумался о том, насколько разумны и вероятны его опасения. Его клоуна не в собственных делах лучше не слушать никогда: такого насоветует, что цирка до конца жизни хватит. Но иногда перспектива забыть об этом наскучившем планировании и идеальной чëткости в деталях так манит. Гоголь стремится к абсолютной свободе, и в своей цели он не ошибся — это действительно то, чего он может достичь, пусть пока что даже в самом скромном формате. Но Достоевский всë же мысленно похлопал себя по щекам и вернул трезвость ума. Его пальцы медленно потянулись к рукам на собственной груди. — Нет, Николай, этого не будет. — мягко, но уверенно и строго продиктовал высокий голос снизу. Ступни оттолкнулись от пола, позволяя проехаться колëсиками кресла и откатиться назад. — Ты прекрасно знаешь, что происходит с телом же- И тут Гоголь настойчиво перебивает его и, приближаясь за считанные секунды, утыкается горячим, возбуждённым дыханием в шею. — Да… — поднимая фигуру со стула, он прижимается торсом к дезориентированному Фëдору, — Да, ты будешь носить моего ребёнка. Я хочу оставить в тебе своё семя. Пальцы скользят по шее, когда губы рвано касаются тонкой кожи, не решаясь укусить или оставить засос. Достоевский всегда казался слабым физически, но это никогда не мешало хотеть причинять ему боль или оставлять следы; однако теперь он кажется даже… хрупким. С телом женщины обращаться грубо не хотелось, но всё же сам Фëдор никуда не делся. В каком бы теле он ни был, Гоголь прекрасно помнил о том, что испытывает к нему и что с ним хочет делать. И всё же в этот раз их история вдруг заиграла новыми красками: впервые подавленные чувства к Фëдору хотелось проявлять не физически, а психологически. — Я хочу тебя, любым, — руки сцепились на затылке, путая чëрные волосы, и притянули к себе. Их губы мягко, но так желанно и чувственно сошлись в поцелуе, на этот раз значащий только одно — любовь. — Ты мой. — Нет, стой… — Достоевский захныкал, когда его снова втянули в поцелуй, не давая вырваться из объятий. — Коля, прекрати, я не смогу родить тебе ребёнка, это глупости, — он пытается не столько физически выбраться, сколько донести свою мысль. Его Коля ведь не угомонится, пока не сделает с ним всё, что хочет. Руки в красных перчатках стали стремительно сбрасывать с них одежду, двигаясь как-то неловко и неаккуратно, пытаясь усидеть на двух стульях: побольше полапать и побыстрее раздеться. Как вдруг Николай уже подвёл их к близстоящей кровати, неожиданно мягко укладывая неожиданно податливого Фëдора. — Мне ничего в этой жизни не было бы нужно, будь у меня такая жена, как ты, — уже забывшись в своих мыслях, начинает Николай. Он снимает с себя рубашку, на коленях возвышаясь над бëдрами Фëдора. Он говорил тихо, на выдохе, будто сам с собой — это то, что действительно было у него на уме на счёт своего любовника. Ладони спускаются к белым брюкам Фëдора, выглядящим теперь немного неуместно на женских ногах. Стягивая их вниз, Гоголь не может сдержать удовлетворëнного, умилительного стона. — Ах, на моей Дос-тян смотрелась бы великолепно любая юбка… — Кошмар. Достоевский ещë с «Дос-куном» морально не смирился, а тут уже такие лингвистические пытки подоспели… Подушечки пальцев ласково проходятся по внешней стороне бедра, спускаясь ниже и восхищëнно очерчивая острые коленки. — Ты бы носил эти очаровательные короткие юбки для меня? И как ты только можешь прятать такие красивые ноги… — Кисть ненавязчиво скользит по внутренней стороне бедра, устремляясь вглубь. — Твоя тощая задница была бы видна каждый раз, стоит тебе наклониться. — На финишной прямой пальцы быстро оказываются на половых губах, мягко массируя их через ткань нижнего белья. Достоевский вздрогнул от этого прикосновения, и незнакомые импульсы потянулись по всему телу, растекаясь по расслабленным ногам и оседая в мелкой дрожи пальцев. Непривычное ощущение заставило его неосознанно стиснуть бëдра, и, несмотря даже на то, что стимуляция была очень слабой, реакцию она получила весьма щедрую. Николай любит проявлять свою привязанность постоянно, в каком бы то ни было виде: и рëбра в объятиях переломает, всё лицо, как собака, вдоль и поперёк обслюнявит, и по головке погладит, и глупыми милыми прозвищами все уши прожужжит — в общем, бесконечная романтика. И ему правда хочется любить Фёдора нежно, чутко, немного неловко, но открыто и тепло. Они редко ссорятся, но живут, разумеется, не в идиллии. Ведь они не в сопливом подростковом романе. Каждый день они лишают жизней, жестоко, холодно и цинично пренебрегают моралью, ломают судьбы, не поведя и бровью. Осознаëт ли кто-то из них, что в один и тот же день живëт в одном и том же теле и собственной личности, когда с ног до головы в крови возвращается в штаб, чтобы мягко целовать в щëчку любовника — непонятно. Считают ли они подобную привязанность искренней, глубокой, чистой любовью до гроба — неизвестно. Каждый день они будто просто соглашаются пользоваться тем, что образовали. Они взрослые люди, у них нет потребности что-то доказывать друг другу, устраивать скандалы, гнаться за эмоциональными фейерверками. Когда на улице слышится тихое стрекотание сверчков, а луна стыдливо прячется за мутными облаками на чëрном небосводе, на ум им невольно приходит эта страшная, тяжëлая, но вместе с тем такая близкая и очевидная мысль. Сегодня он в последний раз целует мои губы, и его мягкие волосы больше никогда не будут щекотать мои дрожащие плечи. Луна, будто что-то зная, покидает нашу спальню, прячась где-то в одинокой ночи и обещая больше никогда не облить своим мраморным светом наши влюблённые глаза. Завтра он использует меня, а потом уйдёт навсегда. Он точно знает, как, и всё это время он просто ждал, как засияет красками его обречённое существование, когда он исполнит свой план. Именно поэтому всё, что находится за пределами их постели, поддаётся ещё хоть какой-то логике, как у нормальных, здоровых, обычных людей. Гоголь и дальше будет нежничать со своим возлюбленным, пока тот не задохнëтся и не создаст причину вспомнить, кто такой Николай Гоголь со всеми остальными. А заставлять вспоминать он тот ещё мастер; возможно по этой причине в радиусе любой мебели, способной выдержать двух человек, Фëдор никогда не бывает одетым. — Я люблю тебя, но иногда ты пробуждаешь во мне то, что заставляет меня вести себя так, будто я тебя ненавижу, — сверху донëсся внезапно стеснительный, бережный голос, словно высказывающий оправдание. Николай уже отбросил свои полосатые брюки в сторону и стащил с Достоевского белую рубашку. Стоя на коленях, он притягивает за шею тело снизу, заставляя подняться на один уровень с ним. Одна рука зарывается в волосы, когда другая плавно ласкает небольшие груди. — Ты… — возбуждённый член потирается о пах Фëдора через одну только ткань тëмно-серых боксёров. Гоголь звучит рвано, притуплëнно, словно шепчет куда-то в стенку, задыхаясь. — Ты только… Мой, Фëдор, — говорит так открыто, что поначалу кажется даже очень невинным, скромным и искренним, как подросток, у которого первый раз. Голые пальцы правой руки аккуратно сжимают розовые соски, заставляя Достоевского пошатнуться на коленях и сдавленно выдохнуть. Левая ладонь широко проходится по талии и пояснице, неловко перемещаясь на напрягшиеся ягодицы. Целующий в шею, ласкающий груди, несдержанно двигающий бëдрами Гоголь выглядел таким разгорячëнным и сосредоточенным, словно не просто спустить хочет, а по-настоящему проживает эти секунды, не думая больше ни о чëм, ведь всё, что нужно, у него уже есть. Низ живота непонятно скрутился, импульсами проваливаясь ниже и, в конце концов, приливаясь кровью в клитор. Достоевский ощутил рефлекторное желание свести ноги, будто пытался спрятать нежный орган от любого воздействия. Руки Гоголя, ничего не стесняясь, но и никуда не торопясь, начали снимать эластичную ткань белья, позволяя приятно проскользить по тонкой коже, словно шёлк. Когда боксёры были спущены до колен, Фëдор медленно усадился на худые ягодицы, спиной укладываясь поудобнее на небрежно брошенные подушки. Тут же подхватив это немое «да», Николай поспешил правильно и как можно быстрее ответить на намёк. Достоевский чуствует, как ткань исчезает где-то рядом на полу, и медленно, уверенно и с изыском раздвигает ноги в приглашающем жесте. Он смотрит перед собой пристально, демонстрируя абсолютное увлечение и желание. — Только посмей кончить внутрь. Поверь мне, я найду способы заставить тебя ответить за это, — грозно, чëтко и с особым вниманием процедил Фëдор. Николай наклонился к нему, сближая их слегка вспотевшие лица, и, заигрывающе склонив голову набок, самоуверенно широко улыбнулся. Смотря с обожанием, он потянулся пальцами вниз, уже совсем скоро проходясь ими по большим половым губам. — Оо, заставишь платить алименты? Какой ты у меня опасный… — говорит с издëвкой прямо в лицо, всматриваясь в настороженные глаза, боясь упустить хотя бы малейшее движение. Подушечки пальцев аккуратно стекают глубже, совсем ненавязчиво приближаясь к влагалищу, и становится совершенно очевидно выделение вагинального секрета. — Не переживай, я буду примерным отцом, если мне удастся обрюхатить тебя, — скользя ближе к клитору, Гоголь влажно массирует его через капюшон, вызывая всё большее возбуждение. Достоевский не может игнорировать подобные движения и тут же отзывается резким, но глубоким стоном. Не успевая найти места своим рукам, но имея непреодолимое желание высвободить куда-нибудь внезапно возникшую энергию, он неловко хватается за затылок Николая. Спорить с ним бесполезно, в таком случае противоядие одно — заткнуть ему рот, и не важно, что своими собственными губами. Мокро проходясь языком по нëбу и дëснам, он запутывается пальцами в его белых локонах, слегка кудрявых и всегда неряшливо растрëпанных. Фëдор пытается прижаться плотнее, вжимая узкие плечи в тело перед собой. Невесомые ласки на половых губах такие бережные и аккуратные, что кажется, будто его только что приобретëнная вульва для Гоголя фарфоровая. — Я обязан оплодотворить тебя. Я… Хочу иметь ребëнка от тебя, — задыхаясь, он кладёт пальцы на свой член, чтобы смазать его их выделившимися от возбуждения вязкими жидкостями. Пару раз толкнувшись в ладонь, он осторожно направляет головку к вагине, пару раз влажно проезжаясь ей по эрегированному клитору. — Федь, ты ведь тоже хочешь, чтобы я в тебя кончил? Ты такой милый, когда весь течëшь, но вредничаешь, — в нетерпении звонко проговорил Николай удовлетворённым тоном, преисполненным чем-то очень знакомым, родным и обыденным, но вместе с тем дико будоражащим. И он был прав. Достоевский и правда был очень расслаблен и возбуждён, и его невероятно заводила мысль о том, чтобы забеременеть от Гоголя. Это неожиданно, стыдно и грязно, но, блять, его Николай отлично знает, на какие кнопки нажимать, чтобы превратить его в трясущийся мокрый беспорядок. Фëдор каждый раз умирает внутри, когда ему приходится пересечь эту черту, но это каждый раз того стоит. Он задышал чаще, его пульс участился, ладони вспотели, а голос куда-то пропал. Ему нужно было сказать всего одну фразу, но все его мысли мгновенно разлетелись, разбиваясь на тысячи осколков, когда спереди пришлось медленное движение. Он уже внутри, совсем немного, но он уже входит, и, о боже, это чувство нельзя сравнить ни с чем. — Ха-а, Коля, — несдержанно захныкал он, ещё не решаясь быть громче. Он чувствует, как плоть заполняет его изнутри, как её движение сопряжено с местами, гарантирующими ему оргазм. Он никогда бы не подумал, что его будет так возбуждать ощущение того, насколько он заполнен. Ему действительно хотелось, чтобы его возлюбленный был внутри него, чтобы имел возможность оставить там своё семя, пометить и забить пространство внутри него. До полноценного удовольствия в виде оргазма ещё далеко, но ему, на удивление, не хотелось никуда спешить — Фëдору было приятно на протяжении всего процесса. В голову вернулась мысль о том, что ему нужно сказать кое-что важное, чтобы иметь участие в их слиянии, чтобы возбудить своего партнёра, чтобы быть честным и открытым с ним. Элементарные слова, чтобы доставить удовольствие им обоим, чтобы показать свои истинные чувства и, грубо говоря, не быть бревном. Он репетирует фразу в своей голове раз за разом, словно теряя контроль над своим разумом. Сейчас, ещё немного, и он решится, он скажет… «Я люблю тебя, я хочу иметь твоего ребёнка, я люблю тебя, я хочу иметь твоего ребёнка, я люблю…» — Залей меня пожалуйста своей спермой, я хочу забеременеть от тебя, пока ты наполняешь меня своим членом. Минута молчания. Достоевский не понял, в какой момент мысль из его головы превратилась в это, но он даже представить себе не может, к какому же счастью это произошло. Николай на минуту застыл, прекратив движение в Фëдора, и попытался осознать, не спит ли он сейчас. Он ещё раз проанализировал факты реальности, и чуть не растëкся прямо на бедное женское тело снизу. Прямо сейчас перед ним его Фëдор: тот самый холодный серьëзыш, который избегает его в любой момент по причине и без, постоянно держит дистанцию, никак не реагирует на нежности и подпускает к себе через раз. Тот самый грозный, величественный чëрный кот, который только загадочно бродит по округе и не позволяет никакие ласки. И в один момент он становится кошкой. А потом в их маленькую комнатку штаб-квартиры весна оказывает личный визит. И внезапно его Дос-кун уже не такой вредный, а наоборот, ластится, мурлычет и открыто просит того, что нужно. — Блять… Я хочу, чтобы ты был моей женой, — Гоголь стремительно возобновил фрикции, погружаясь всё глубже во влагалище. Кровь прилила к члену, и он очень сдерживался, чтобы не сорваться на привычный бешеный темп. Он крепко взял в руки хрупкие голени и развёл ноги в стороны, прижимая одну из них к плечу. Потираясь об икры подбородком, он начал издавать удовлетворëнные вздохи, уже не пытаясь устоять перед очарованием этим чудесным телом. — Ты бы следил за домом и встречал меня каждый вечер в фартуке, и мы бы навсегда забыли об этих планах, похищениях и убийствах. И да, он был абсолютно прав каждый раз насчёт того, насколько сильно ему это было нужно для счастья. Любая его влажная фантазия сопровождается этим призрачным, неуловимым и далëким образом, где Достоевский такой податливый и принимающий. Он удовлетворяет себя, представляя, как Фëдор хотя бы ненадолго согласится признать свою слабость и отдать себя и своё тело под контроль. Это глупо, это странно, но Гоголю чуть ли не рыдать хочется, когда он понимает, что в самой глубине души хочет лишь одного — спокойствия. Спокойствия, ведь только там есть этот глубокий, широкий, ясный простор для мысли и сердца; только там он по-настоящему свободен, ведь никакая тревога больше не терзает его истощëнное сознание. Он хочет туда, где вокруг только свет, тепло, тишина и родные глаза напротив. Хочет не бояться любить и быть любимым, хочет оставить все свои страхи только в постели, где они поиздеваются друг над другом, получат удовольствие и продолжать жить этой простой, обычной жизнью. Ему для счастья нужна только старая однушка в родном городе, любимая работа и тëпленький Фëдор под боком, который всегда будет рядом. Хотелось бы конечно, чтобы он и правда был для него послушной домохозяйкой, но тут уже губу пора бы закатать. Движения продолжались в не менее активном темпе, который изначально был таким и задан. Гоголь не сдерживался, стонал, сливаясь с плавными, шумными выдохами. Снизу доносились протяжные, высокие стоны, полные размеренного, но спокойного удовольствия. Николай протянул пальцы вниз, к комку нервов сверху, и решил немного поддержать возбуждение партнёра подобной стимуляцией. На самом деле он, разумеется, хотел подмять его под себя, сделать мягким и пушистым, чтобы не выëбывался (хотя бы минут пять). — Если бы я действительно был твоей женой… Я был бы ужасной стервой, — запинаясь от нарастающего удовольствия, не мог промолчать Фëдор. Ему действительно было приятно мучить Гоголя такими капризами, чтобы хоть немного отыграться за собственную задницу. — Я бы не встречал тебя, как собака, на пороге в коротком фартуке и жемчужных бусах. — Ха-ха, да? Ты бы встречал меня со скалкой в руках и в халате с бигудями? — ускорившись, решил подшутить Гоголь. — Ты и в мужском теле стерва. Хорошо, что это всегда легко излечимый недотрах. Достоевский тут же дëрнул лодыжкой и весьма удачно заехал Коле в ухо. На самом деле, Фëдор даже с вагиной умудрился захотеть кончить раньше Гоголя — скорее всего, дело не в половых органах, а в быстрой утомляемости, которая постоянно его подставляет. Мало того, что эта физическая слабость каждый раз вызывает вполне серьëзное возбуждение, так ещё и просто двигаться вперёд-назад дико скучно; и в фантазии Николая начинается полная анархия. В голове своим ходом начали всплывать картинки вспотевшего, задыхающегося и беспомощного Достоевского. Женщина он или мужчина — не важно, в любом теле он должен носить эти блядские юбки и чулки с каблуками. Он будет крутиться вокруг стола, делая вид, что ему правда очень важно приготовить ужин (он не сможет нарезать хлеб), когда на деле ему просто нужно вдоволь навертеться еле прикрытой задницей. И он будет умоляюще вздыхать и смотреть этими голодными, нуждающимися глазами, всеми правдами и неправдами пытаясь убедить, что едят на столе только неудачники. И Николай не будет не прав, если захочет увидеть его именно таким — хрупким, бессильным, недотраханным и послушным. Фëдор замечательно может и хочет быть таким, особенно если они будут делать вид, что просто играют и притворяются; если бы только можно было укротить его гордость… — Коля, вот так, — самым капризным в мире тоном простонал Достоевский, когда с недовольным лицом потянул обе руки Гоголя в разные стороны. Одну ближе к лобку, намекая на ласки клитора, другую — на грудь, напоминая о затвердевших, таких одиноких сосках. Тут же подхватив желания любовника, Николай принялся умело работать руками — он правда очень хотел доставить ему удовольствие и угодить всем хотелкам. Прильнув языком к шее, он начал вылизывать ключицы, оставляя горячие поцелуи и маленькие, неглубокие следы от зубов. Подушечка большого пальца ловко уместилась на капюшоне, покрывающим комок нервов, и стала размеренно, но очень осторожно водить из стороны в сторону. Неизвестно, скажет ли Фëдор об этом или нет, но он был весьма удивлён аккуратности и выдержке Гоголя, который, насколько ему известно, не особо увлекался женщинами. Достоевский не испытывал боли и дискомфорта при толчках, даже в первый раз, даже при таком темпе, при каком Гоголь расплывается от удовольствия; он ни разу не почувствовал ничего болезненного и противного и при стимуляции клитора, когда палец мог заехать под капюшон и мерзко уколоть куда-то внутрь. Понимая, что до оргазма остались считанные секунды, он быстро поднялся на локтях и с явным, но коротким перехватом инициативы прижался грудью к груди Николая, пытаясь раствориться в этой бесконечной любви и тепле, исходящим от него. В конце концов, Достоевский не сдержался и, обессиленно рухнув на простыни, расслабленно прошептал необдуманные слова в потолок: — Ха-а, Коля, какой же ты умница… "…Умница?" Фрикции прекратились. Бëдра свело непонятной судорогой, Гоголю мгновенно захотелось быстро и резко податься вперёд, чтобы вылить возникшую в области паха энергию, но вдруг так же быстро, как и возникла, она тут же испарилась. Николай громко простонал, сжимая хрупкие женские ягодицы чересчур сильно, когда бездумно прижимал их к себе и кончал внутрь влагалища настолько глубоко, насколько это вообще было возможно. Он не контролировал себя, утопая в опустошающей эйфории и отдавая своё тело бессознательным позывам. Дрожащими руками он хватался за всë что только можно в окаменевшем теле под собой, без особого смысла, тупо желая пригвоздить к себе эту мягкую горячую штуку. Хотелось слиться в одно целое, Фëдору стереть в порошок все кости, смять в комочек и проглотить, расплавиться друг об друга, а только потом по-новой топить его лицо в слюнях, целуя абсурдно и комично каждый миллиметр кожи. — А-ах, кончил, как подрост- Не успел договорить Достоевский, как от трения лобками получил ту самую последнюю стимуляцию, в которой нуждался, чтобы кончить самостоятельно. Ну а сперма, вытекающая на промежность, добила его окончательно. Он сжал ноги, не зная, куда себя деть, ведь и подумать не мог, что женщины испытывают оргазм, оказывается, вот так. Он не мог прекратить стонать, даже с закрытыми глазами перед лицом маячил его неловкий, но такой возбуждëнный и пытающийся в доминирование забавненький Коля. Он никак не ожидал, что тот кончит первым, так громко и чувственно. Было приятно знать, что его настолько хотят и любят, и… — Блять, стой, ещё не всё, — словно на последнем издыхании выпалил Фëдор, звуча до невероятного жалко. Сам того не понимая, он опять тянет чужие руки к своему лобку, чтобы получить ещё больше трения. Нет, ему мало, он может ещё растянуть свой оргазм, он будет выпрашивать, будет клянчить, просто дайте ему ещё немного стимуляции. — Какие мы… Жадные, — неспособный даже подъебать, Николай спускает ладонь к половым губам и размазывает белëсую жидкость по каждой складочке, давая долгожданную разрядку. Не в силах больше держаться даже на локтях, он падает чуть ли не на Фëдора, пытаясь восстановить дыхание и унять дрожь. Достоевский чувствует, как волны удовольствия спускаются всё ниже, как трясутся ноги, как его тело будто перезагружается и заново снабжается кровью каждый дюйм. Они лежат вместе на односпальной кровати с растрëпанной, мокрой простынëй и съехавшей от них куда подальше подушкой. Потные, уставшие, удовлетворëнные как физически, так и эмоционально. Николай, недолго думая, практически сразу же подминает под себя обмякшее тело Фëдора и кладёт подбородок на чёрную макушку. — Подгузники менять чур не я! — выстрелил так громко и внезапно, словно из пушки, но не снарядом, а разноцветной бумагой с блёстками, прямо в ухо. Хотелось бы сказать, прогремел, как гром среди ясного неба, но тут, скорее, как солнце с радугой в дождь и слякоть. — Ночную смену на камень-ножницы-бумага разыгрывать будем? Может, по очереди вставать и бегать? А колыбельную какую будем петь? Фёдор закатил глаза, уткнувшись в чужую грудь, зная, что его всё равно не видно. Выровняв дыхание и став способным функционировать как человек снова, он всё же решил предпринять попытку выбраться из мëртвой хватки и подняться на локтях. Он слегка навис над лежащим в привычной бодрости Николае, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же свалился ему на грудь в чуть ли не обморочном состоянии. Беззлобно, но насмешливо хмыкнув, Гоголь кладёт руку на чëрные волосы и бережно проводит по ним, вперив взгляд в потолок, пока сам не проваливается в сон.

***

Достоевский поднялся с кровати, с притуплëнным видом принявшись собирать и натягивать на себя разбросанную по полу одежду. С полуприкрытыми веками и ещë не проснувшимся мозгом он натягивает рубашку, а затем берётся за брюки. И только подобравшись к ширинке, на него нахлынули воспоминания вчерашней ночи, и картина перед глазами заиграла совсем другими красками. Проснувшись, он не заметил ничего подозрительного, и так оно и было: его привычное мужское тело вернулось на своей собственное место. Сразу же решив, что это определëнно к лучшему, и теперь он может быть спокоен, он вычëркивает из списка в своей голове одну из проблем. Но всё же, вспоминая, что было вчера, Фëдор мысленно отмечает, что это был однозначно ахуенный опыт. — Неееееееет! — послышался сонный, но оттого не менее наполненный наигранной тоской, отчаянием и болью душераздирающий крик потери. Только продрав глаза, Гоголь уже тянется ладонью вперёд, будто стремясь в последний раз убедиться, что там действительно всё на своём привычном месте. Что особенно отличительного он пытался нащупать своими наглыми руками на ягодицах Достоевского, конечно, большой вопрос. Но, к великому удивлению, не найдя там ничего нужного, он перемещается на худой живот, и его голова в сценическом сожалении и скуке ложится на место снизу, уже не надеясь наткнуться на тот мягкий участок. — Я уже придумал, как бы мы могли назвать нашего ребёнка! Мы бы водили его в школу, он показывал бы нам свои рисунки и отказывался есть кашу. Как с кашей мириться, я, конечно, не придумал, но я всё равно был бы таким хорошим отцом! — несёт бессвязный бред, потираясь макушкой о талию и обнимая за неё же обеими руками. — Ну зачем ты так с ним, он же ни в чëм не виноват! Ты ведь теперь никогда не сможешь быть моей женой и матерью моего ребёнка… — делает вид, что хнычет, корча глупую плачущую рожицу. Достоевский просто стоял с каменным лицом, не в силах шевельнуться онемевшим от испанского стыда телом, мысленно отвечая ему что-то вроде «мне бы сначала одно 26-летнее дитë вырастить, куда уж второго.» Еле-еле вырвавшись из объятий убитого горем, Фëдор огляделся по сторонам, не найдя вдруг ни брюк на себе, ни шинели. — Федь, а тебе точно не жарко в брюках…?