Частная коллекция

— Это последний, — сказал Энвер, наполняя свой бокал вином  из покрытой изморозью бутылки. Не оправдание или обещание — привычка подводить итог, черту, фиксировать вслух. — Ты останешься? — он не сводил с собеседника взгляда, покачивая бокал в ладони. Кажется, с вином так обращаться не следовало, но ему было плевать. — Ты имеешь в виду… — Постель, — это должно было прозвучать непринужденно, но вышло скорее нетерпеливо. Темный Соблазн смотрел в ответ, не моргая — мгновения увязали его янтарных глазах, и Горташ — вслед за ними. Он понимал, что, будь сейчас перед ним кто угодно другой, все пошло бы естественным чередом: касание, объятия, поцелуй… Будь перед ним кто угодно другой, — и в этом не было бы ни капли настоящего интереса. — Размножение — мой основной инстинкт, Энвер, — ответил Темный Соблазн. Называя Горташа по имени считанные разы, каждый новый он делал тычком ножа под ребра. — Множить страх и восхищение перед Отцом, трупы славных жертв, молитвы посвященных, новые последователи — все это угодно Ему. «Это все еще не “нет”», — подумал Горташ. —...блуд угоден не меньше, — закончил Темный Соблазн, опустив взгляд на свой бокал с терпким темным вином, к которому так и не притронулся. — Не хочешь творить со мной что-то, что угодно Баалу? — предположил Горташ.  Отношения Темного Соблазна с его божественным Отцом были темой, которой они касались редко, хотя любопытство иногда доводило Горташа до близких к ней вопросов. От ответов ему оставалось только порадоваться, что поклонение Бейну — его личный выбор, а не какой-нибудь зов крови, право рождения и иные, опасно близкие к одержимости вещи.  — Ты вряд ли это переживешь. «И это тоже не “нет”», — еще больше воодушевился Горташ. — О, думаю, я вполне переживу, если мы разделим… постель. Только постель. У меня, знаешь, нет фамильного меча, чтобы положить между нами, но… — Зачем? — коротко спросил Темный Соблазн. От его цепкого взгляда Горташ подрастерял аргументы и решил, что пора брать искренностью:  — С чего-то нужно начинать, — просто ответил он и улыбнулся. Прекрасно понимая степень собственной наглости, он смотрел беспечно и бесстыже. Эта попытка флирта была, наверное, самой ужасной в его жизни — но не останавливаться же, раз начал. Темный Соблазн ничего не ответил, лишь склонил голову набок и прищурился. Горташ выдержал и этот пристальный взгляд, прикидывая в уме возможные разветвления беседы; в диалогах с Темным Соблазном это не давалось ему легко, что раззадоривало и раздражало. Но раздражало все-таки больше. На этот раз он не совсем угадал, вернее, переоценил свои силы — уже собирался  произнести какой-то шутливый тост, чтобы разрядить обстановку, но Темный Соблазн быстрым движением дотронулся до кольца на левой руке и исчез. Горташ вздохнул. Это было, воистину, ожидаемо, просто он подумал, что успеет сказать еще что-нибудь. От того, что он продолжал бесцельно пялиться на кресло, в котором только что сидел Темный Соблазн, тот совершенно точно не появился бы в нем снова, поэтому Горташ решил не терять времени: опрокинул в себя остатки вина — вот так поступать с благородным напитком точно было неподобающе, но в самом Горташе благородства не доставало, чтобы знать тонкости, — оставил пустой бокал на столе, поднялся, сделал несколько шагов по уже остывающим камням террасы и вошел в спальню, задернув за собой тяжёлые гардины; ночь обещала быть душной. Хоть благородства в нем и не водилось, зато в достатке было развратных мыслей. Сегодня он устал не настолько, чтобы валиться с ног, и мог позволить себе удовлетвориться самым примитивным образом.  По дороге к кровати он сбросил мягкие домашние туфли, снял расшитый халат и небрежно накинул его на стул с высокой спинкой, избавился от кушака, стащил через голову рубаху и бросил их вместе куда-то в изножье кровати. Туда же отправились и наручи, с которыми он лишний раз не расставался. Сев ближе к изголовью, Горташ откинулся на подушки и наконец-то сунул руку в штаны, толком даже не развязав их; у него уже привстал, и было приятно наконец коснуться себя — для начала дразнящими движениями, слегка разминая пальцами. «Размножение — мой основной инстинкт», — еще на этих словах Темного Соблазна он ощутил  покалывающее загривок возбуждение. Он сохранял в памяти подобные фразы и собственные фантазии, приходившие на ум в неуместные моменты: во время работы в литейной, герцогского Совета, вынужденного моциона в парке — как иные коллекционируют художественные полотна на грани пристойности. Отличие было в том, что его фантазии обычно рождались уже за этой гранью и были рассортированы: от тех, что подходили для легкого разогрева — «он быстро отдрочил бы мне, сжимая хер своей узкой ладошкой», до «хочу увидеть, как мое семя истекает из его сокращающейся дырки на бедра», — которые могли довести до оргазма, если представить в нужный момент.  Сейчас для последнего было еще совершенно точно рано. Горташ поерзал, приспуская штаны для удобства, и сжал член покрепче; несколько раз насухую двинул кулаком, оголяя головку, — тут, все же, пришлось вынуть руку из штанов и сплюнуть в ладонь скопившуюся от быстро накатившего возбуждения слюну, размазать по члену и — о, Боги, — так стало гораздо лучше. Поддавался ли Темный Соблазн своему инстинкту размножения часто ? Поддавался ли он ему вообще? Горташу нравилось фантазировать, что Темный Соблазн платил дань божественному происхождению кровавыми жертвами и подношениями, а сам еще ни разу не… — М-м… — простонал он вслух от мысли, что был бы первым, кто прикоснулся к этой бледной гладкой эльфийской коже, провел по груди и ниже, не дотрагиваясь еще до члена, настойчиво втиснул ладонь между стройных сведенных бедер, и Темный Соблазн послушно развел бы их для него… — Блядь…— он почувствовал, как собственный член окреп и напрягся, выделив немного смазки.  В его фантазиях Темный Соблазн бывал  разным — и таким вот неопытным, но отчаянно нуждающимся; волнующе-строгим, что долго мог не позволять кончить, прижав член к животу ступней; страшно ебливым, что подчинялся жажде, опускался на колени, глядел из-под ресниц и брал в рот прямо в зале Совета за несколько минут до его начала. Возможно, какая-то из фантазий была близка к нему настоящему, возможно, все были максимально от него далеки — в этом прелесть фантазий. Горташ решил, что сегодня обойдется без игрушек, поэтому, с оттяжкой двигая кулаком по члену, сжимая под головкой покрепче, но не касаясь её, представил не как бы его растянули длинными ловкими пальцами, а как он, хорошенько смазав свои, совсем не такие изящные, вталкивает их в тесную, узкую дырку. По одному, конечно, хотя Темный Соблазн поначалу зажимается так, что и один-то с трудом влезает, — но постепенно, массируя изнутри и растрахивая круговыми движениями, Горташ уже может добавить второй. Этого все еще мало для первого раза. Недостаточно, чтобы тот безболезненно принял его толстый член с крупной головкой… — Ох, сука… — пробормотал он хрипло, размазывая смазку по уздечке, — я был бы вообще не против, если бы… если… — он выдохнул, зажмурился. — Если бы ты выебал меня, даже не до конца подготовив.  Член сладко напрягся, и Горташ застонал от мыслей, как Темный Соблазн, пусть на грани боли, натянул бы его, заполнил собой, двигаясь почти безжалостно.  Подобная мгновенная смена ролей в фантазиях была вне его контроля. Горташ  распахнул глаза и судорожно выдохнул; выпитое вино не помогало скорой разрядке, а слюна высохла слишком быстро; он потянулся за смазкой, предусмотрительно заткнутой между матрасом и изголовьем кровати. Уже скользкими пальцами он снова обхватил член, головку оставив поблескивающей от натурального предъэякулянта, и вернулся к той мысли, где он… ритмично, с влажными, пошлыми звуками от обильной смазки двигает рукой, наблюдая, как золотые глаза Темного Соблазна закатываются от острого желания, как он, сам того не осознавая, шире разводит ноги, как его перетряхивает всем телом, стоит слегка согнуть все три пальца внутри. Горташ не ждет, чтобы его попросили — вынимает пальцы, слегка наклоняется и приставляет скользкую, налитую головку к хорошо разработанному входу. Внутри, несмотря на все предшествующие старания, дьявольски узко, горячо, — он уже бесхитростно и торопливо дрочил, проворачивая запястье, чтобы проходиться ладонью по подтекающей щели, — Темный Соблазн обхватывает его ногами за талию, сдавливает слегка коленями, то ли в тщетной попытке остановить, то ли насадиться поглубже, не сдерживаясь, стонет, цепляется за плечи, зажмуривается, запрокидывает голову, и…— Горташ кончил, грубо сдергивая, зашипел сквозь зубы от острой, как молнией прошившей нервы разрядки, потом постепенно замедлился, сдаивая остатки спермы и, наконец, удовлетворенно и почти расслабленно вздохнул. Прежде чем провалиться в сладкий послеоргазменный сон, он успел только небрежно обтереть руку и низ живота полотенцем с умывального столика у кровати.   Разбудили его еле ощутимые вибрации  нетерийского камня — где-то под щиколоткой, куда он сбросил перчатку — резонирующего подобным образом, если хотя бы один из двух других был близко. Горташ предположил, что в блаженной отключке он пребывал не так много времени, разлепил глаза и сонно приподнялся на локте как раз чтобы увидеть, как Темный Соблазн, отведя в сторону края портьеры, ведущей с террасы, с хищной осторожностью сделал шаг в комнату, — его изящные ступни утонули в мягком калимшанском ковре, — повел носом, принюхиваясь, как принесенный по традиции в новое жилище кот. — Ты сказал, что надо с чего-то начинать, и начал без меня ? — спросил он. Горташ сдавленно кашлянул, поняв, что именно Темный Соблазн учуял. Этот вопрос был отложен в раздел тех воспоминаний, что для разогрева. — Это занятие буквально существует, чтобы к нему присоединялись в процессе, — он ухмыльнулся, откинулся обратно на подушки и по-хозяйски указал рукой на свободное пространство кровати рядом с собой; не вызывало сомнений, что туда могли бы улечься еще четверо. — Только постель, — твердо сказал Темный Соблазн, и его взгляд, скользнувший по обнаженной груди, животу и приспущенным штанам, обжег Горташа ударом плети. — Если будешь так говорить, то не сделаешь проще, мой дорогой. — Ты любишь, когда сложно, Энвер, — Темный Соблазн подошел к кровати, изучающе погладив резные опоры полога, а потом забрался и лег, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. — Если Отец будет милостив, я не убью тебя до рассвета,— пробормотал он… сонно? По крайней мере, Горташ впервые слышал, чтобы его голос звучал так. Через пару мгновений — он был готов в этом поклясться — Темный Соблазн уже спал, устроившись на подвернутой под голову длинной косе, как на подушке. Горташ не мог перестать пялиться на него, задаваясь кучей закономерных вопросов, вроде: зачем сбежал, почему решил вернуться, скольких горожан хватятся в утреннем выпуске «Балдурского вестника», не будет ли его в этом списке, если решится накинуть на зябко подтянувшего колени к груди Темного Соблазна свой халат… Почему я никогда раньше не думал, как сильно хочу поцеловать его? Спустя без малого два года Горташ стоял на террасе своего особняка в одиночестве.   Воспоминания об их с Темным Соблазном первой совместной ночи, проведенной здесь, крутились в памяти горькой мутью, как взвесь в дешевом вине, — за эти два года Горташ выхлебал его столько, что начал даже различать сорта. Он мотнул головой, отгоняя их, и приложился к горлышку бутылки; допивая уже вторую, он знал, что она не будет последней.