Беги, лисичка, беги

      От одного его присутствия меня пробирает дрожью. Такой сильной, что чешется кожа. Такой противной, выдающей мою слабость и ощущающейся слизью, которую можно было бы скинуть с кончиков пальцев, но нет — эта дрожь со мной постоянно с момента, как меня взяли в заложники.       И пусть я надеюсь на спасение, на то, что хотя бы Моцзэ придёт за мной, вместе с тем стараюсь не погрязать в иллюзиях. Когда чёрные глаза освобождённого Хулэя, страшнейшего врага лисьего народа, смотрят на меня и определяют как обед, моя надежда подгибается на обе ноги, и я не даю ей упасть окончательно из одного упрямства. Всё же я обещал Фэйсяо вылечить её, умирать мне никак нельзя.       Вынужденный быть при ненавистном борисинце в окружении его недалёких приспешников пытаюсь использовать время с пользой, изучить их лучше. Возможно ли рассорить? Далеко ли выйдет убежать, прежде чем меня настигнут их когти? Эх, я совсем не стратег и не воин, только целитель, способный разве что приготовить бульон и плеснуть туда яд, поставь меня на кухню. До такого не додумаются, а если додумаются — Хулэй остановит.       Он умный. Совсем не ложится в мои ожидания, что он будет свирепым, безрассудно агрессивным и бешеным, что ненависть будет слепить его, заставляя совершать ошибки, но сотни лет заточения и пыток выточили острый холодный ум. Когда он смотрит на меня, когда соглашается оставить в живых, я чувствую, будто нахожусь на два шага позади не только буквально. У него словно есть другой план, вовсе не тот, который озвучивает из раза в раз Мок Току и прочим, заглядывающим в вонючую пасть и тупо кивающим на любое его слово.       В образе лиса же Хулэй выглядит почти… нормально? Настолько я привык видеть его обезображенным волком, что даже не сразу верю своим глазам, замираю на месте, из-под ресниц рассматривая белые волосы, лисьи уши, лисий хвост, татуированное мускулистое тело, неуместно напомнившее мне о Моцзэ. Он говорит с Мок Током, и, если бы эти волки в опале в лисьих шкурах решились бы посмотреть ему в глаза, то увидели бы то же, что и я — как равнодушен ко всем проблемам борисинцев взгляд зелёных глаз.       Если ему всё равно, то о чём его мысли на самом деле?       Удивительно, но при всей ненависти к лисьему народу Хулэй не комментирует ни свой облик, ни необходимость втискиваться в раздражающее тело, хотя ещё в Доме кандалов он издевательски брызгал слюной на маскировку пришедших вызволять его. Стоит мне решить, что отношение вожака борисинцев к лисам мягче, чем он показывает (никакого повода не есть меня у него ведь не было на самом деле), как Хулэй снова берётся сыпать оскорблениями в мой адрес на потеху остальным.       Я не реагирую — все слова отскакивают от моего безразличия, сыпятся обломками на землю под ноги. Чем пытается удивить или подавить мою волю? Песня о ненависти к лисам так стара, что чувств не вызывает, как и всё в этой жизни больше не вызывает чувств у моей истерзанной разбитой души, через которую прошли все те, чьих голосов уже не услышать. В яде борисинцев не хватает острого перца, чтобы я заметил, что меня травят.       Хулэй всё же обращает внимание, что его унижения, ставшие для него обыденными описаниями нас семьсот лет назад, не достигают цели, не лишают меня спокойствия, не заставляют даже скривиться. Встретившись с ним взглядом, я понимаю вдруг, что страшно ошибся, сохранив самообладание и не разыграв страданий. Липкая дрожь резко охватывает сильнее всё тело до кончика хвоста, потому что зелёные глаза впервые с момента преображения смотрят не равнодушно, не с презрением, а заинтересованно.       Как бы… как бы не навлечь на себя беду раньше времени, посеяв у Хулэя желание добиться от меня реакции, потому что притвориться без фальши не смогу — поймёт. Поймёт и разозлится, сожрёт.       Каково же моё удивление, когда он отпускает меня выйти из их волчьего круга, чтобы я выяснил, закроют ли в действительности порт. Видимо, выражение моего обычно спокойного лица настолько выразительно меняется, что его оскал походит на ухмылку.       Игнорируя всех, подходит совсем близко, так, что ноздри забивает волчьим запахом, от которого немедля ноет в висках, играючи, как добычу, хватает меня за горло, чтобы был вынужден смотреть на него, и подтягивает к себе, заставляя вытянуться на носках из-за его огромного роста. Выпущенные когти вцепляются в шею, причиняя боль.       — Ты вернёшься, — с ленивой уверенностью заявляет Хулэй, глядя мне в глаза. — Потому что вы, лисий народ, всегда послушно возвращаетесь к хозяину. Как далеко вы бы ни сбежали.       Хозяину. Его небрежно брошенное «к хозяину» звучит в голове, умножаясь с каждым разом, заслоняет прочие мысли и выжигается калёным железом в подсознании как метка. И меня выворачивает от себя наизнанку, когда я возвращаюсь. Хочу оправдаться перед самим собой, что вовсе не потому, что иду к хозяину, а из-за угрозы в каждом борисинском взгляде сквозь лисьи маски, которые преследовали меня в порту. Как я мог не вернуться?       Я мог не вернуться?       Мне не нравится блестящий азартом взгляд Мок Тока, встречающего меня вместо Хулэя. Он кивает на двери занятого борисинцами здания позади себя.       — Иди, лисье отродье. Повелитель Хулэй ждёт, когда ты на задних лапках доложишь ему обстановку.       Не хочу заходить. Не хочу быть здесь, не хочу слышать, не хочу чувствовать…       Не хочу, потому что знаю, что меня ждёт, ощущаю загривком. Вечернее небо неожиданно тихое без снующих туда-сюда яликов, и я бросаю взгляд поверх стен, ограждающих дворик, чтобы найти в непривычной пустоте парящий «Рассекатель небес». Охота идёт. Выдохнув, захожу к Хулэю, потому что выбора у меня нет.       Нет же?

***

      Возвращение лисицы чую по запаху — лисью вонь ни с чем не спутать. Порой мне кажется, что их запах, смесь страха со злостью, как у мелких псовых, окутывает дымом, стелется тонкой лентой, складываясь в лисьи хвосты, которые я могу вырвать одним движением. Которые я буду вырывать снова, у одного за другим лиса на Лофу, на Яоцине и во всех уголках вселенной. Они забыли, как подобает относиться к тем, кто сильнее их. Я напомню.       Вошедший лис останавливается сразу у двери, громко хлопнувшей в тишине пустой комнаты, где я ждал его, думая об охоте.       — Так что, закроют порт? — спрашиваю без интереса, потому что ответ очевиден. Единственная причина, почему выпустил раба из когтей, чтобы убедился и испытал страх, который я раздую в пламя.       — Нет… — его дрожь, ощущаемую даже на расстоянии, я слышу и в голосе. По нему не скажешь, хорошо держится, владеет собой, но дрожь добычи это то, что охотник чувствует на уровне инстинктов. Топливо для погони.       — Ты ошибся, — констатирую, взглядом скользя по худым ногам, слабо качающемуся позади розовому хвосту, по мерно поднимающейся от дыхания груди к прикрытым глазам и выше — к острым кончикам ушей. Эти стоящие торчком уши, ловящие каждый звук, хочется выкрутить и порвать когтями в клочья.       Он молчит, только губы дёргаются, обозначая желание что-то сказать, но сдерживается. Не знает, чего от меня ожидать, и моё ответное молчание с бездействием заметно начинают действовать на лисьи нервы: не выдерживает стоять столбом, начинает осматриваться, вертеться, думая, видимо, что я не смотрю.       Смотрю. Наблюдаю. Вспоминаю, как равнодушно реагировал на оскорбления лисьего народа. Не из привычки слышать унижения, как было раньше, всего лишь потому, что у рабов, бывших в кандалах, проснулась гордость и лисья заносчивость.       Но как бы ни пушили хвосты, а стоит мне резко подняться, как лис заметно вздрагивает, бросая на меня быстрый взгляд. Раздражающие своей изворотливостью создания. Снова вздрагивает, когда обхожу его по кругу, заложив руки за спину, и снова — когда шумно вдыхаю лисий запах, исходящий от розовых волос и вызывающий скребущее в клыках желание вцепиться ими всё-таки в напряжённо стоящие уши.       — Какие же жалкие, — цежу сквозь зубы шёпотом, оглушающе громким для чувствительных ушей в такой близости. — Мелкие. Слабые.       Прохожу мимо и с удовлетворением слышу надменный голосок за спиной:       — Весьма грубо отзываться так о своих приспешниках, смело пришедших в Дом кандалов для спасения.       Остановившись и прикрыв глаза, я глубоко вдыхаю всей грудью, чтобы не рассмеяться в голос. Как он пытается вывести меня и настроить против борисинцев, отчаяние которых видно невооружённым взглядом. Лисья хитрость, такая знакомая. Такая… очевидная для того, кто знает эту вшивую породу до последнего щенка.       С ухмылкой устраиваюсь на стуле, где сидел до того, расставляю ноги и небрежно хлопаю себя по колену, даже в вечернем свете видя, как вспыхивают искры в золотистых прищуренных глазах.       — Сядь.       Мой приказной тон заставляет маленькие лисьи кулачки сжаться от недовольства. Будешь сопротивляться, лис, или наступишь на свою гордость, поставив её ниже желания жить?       — Зачем? — спрашивает одновременно с тем, как делает шаг вперёд. Свой выбор сделал, но надо же объяснить непомерной гордости собственное падение.       — Потому что я так хочу, — не в первый раз мне приходится опускаться до пояснений в разговоре с ним. Раздражает.       Останавливается возле меня, медлит, сверля взглядом мою ладонь, так и лежащую на бедре в приглашающем жесте, и, наконец-то сдавшись, подбирает хвост и садится. Как и все лисы — лёгкий, вес едва ощущается. Сжав пальцы на своих сведённых коленях, сидит прямо, хотя взгляд опущен так низко, будто глаза и вовсе закрыты.       Сам выбрал залезть в капкан, не надо потом пищать, когда его зубья сломают кости.

***

      Хулэй ведёт себя настолько странно, что я всё же теряюсь. Может, я бы выдержал ещё тысячи оскорблений и даже побои, но непонятная просьба сесть на его колено вызывает во мне смешанные чувства. Стараясь не ёрзать от неудобства, чувствую, как шпарит жаром от его тела, пытаюсь не смотреть на оголённое плечо и выделяющиеся мускулы груди. Вообще не смотрю на него, уткнувшись взглядом в пол, потому что не понимаю, зачем ему это.       Борисинцам омерзительны лисы, они хотят нас только убивать. Хулэй хочет убить меня сейчас? Слишком щадящее поведение для вожака, известного своими зверствами. Мне того совсем не хотелось бы, но я представлю себе скорее, как мои внутренности раскидывают по улице, чем просто свернут шею и бросят тут.       — Удивительно, как развязен твой язык, когда ты весь дрожишь, — его низкий голос пробирает меня до костей.       Лихорадочно ищу, что ответить, и давлюсь первым же звуком, когда тяжёлая рука проходится по пояснице и ложится на основание моего хвоста, на котором шерсть встаёт дыбом.       — Дрожишь как лисёнок, загнанный в угол волчьей стаей, — голос Хулэя звучит пугающе спокойно, пока обжигающие пальцы на хвосте сжимаются, сминая мех и путая все мои мысли, — потерявший мамочку и ищущий нору, где можно переждать охотников. Даже странно, ведь вам лисам уже не страшно по-настоящему. Вы верите в то, что у вас есть защита. Что вас спасёт генерал, Альянс. Лань.       Я едва его слышу, сосредоточенный весь на ладони, терзающей хвост в чувствительном месте. Жмурюсь в попытке справиться с неуместными эмоциями, но Хулэй цепляет мой подбородок выпущенными когтями, поворачивает моё лицо к себе и с той же ухмылкой смотрит в глаза.       — Не страшно же? Вы, лисий народ, не из пугливых, да?       Издевательски тянет слова, пока моё тело предаёт меня, не прекращая вздрагивать, от сжимающей и задирающей хвост грубой ладони. Ему нужен мой страх, я понял ещё тогда, на улице, когда увидел блеск интереса в его глазах, и я готов бы признаться, хотя бы ради спасения своей шкуры, но язык не слушается и собственные пальцы начинают мокро скользить по коленям, потому что рука Хулэя лишает меня всяких связных мыслей. Настоящий страх у меня вызывает вызванное его действиями возбуждение, будто мне не подконтрольное.       — Такие бесстрашные, что даже себе в генералы выбрали полукровку борисинских кровей. Хотя неизбежен день, когда лунное озверение возьмёт над ней верх, — вместе со словами его ладонь скользит по моему хвосту вверх, задирая его и почти прижимая к моей взмокшей спине. — И она порвёт вас, лисичек, как врагов, ненавистных Мерзостей. Жалко, что такой хороший мех пропадёт, — вздрогнув плечами, я закусываю губу от боли, когда он стискивает тонкую кость у конца хвоста, выкручивает и едва не ломает, пока коготь другой руки царапает моё ухо, прижатое к голове, щекочет кончик, вызывая у меня непроизвольные мурашки.       О чём же подумать, как отвлечься. Сами по себе насмешливые слова не трогают меня, а вот его руки осязаемо и физически — да. Трогают так, словно заранее знают, прикосновение к какой части тела вызовет реакцию, даже если против моей воли. От ладони, наматывающей мой хвост как какую-то тряпку, из меня вырывается полузадушенный всхлип. Я на грани отпустить своё тело, лишь бы сохранить психологический барьер, потому что на оба фронта моих внутренних сил уже не хватает.       — Ты хорошо держишься для вашего шлюховатого народа, — задумчиво продолжает свои мерзкие речи Хулэй, давая, видимо, мне передышку и прекращая причинять боль, взамен поглаживая теперь против шерсти топорщащийся мех хвоста, — обычно вы кидаетесь борисинцам на шею, предлагая себя в обмен на жизнь, хотя знаете, что после использования жизни всё равно лишитесь. Мне всегда казалось, вам просто нравится это.       Замолчав, Хулэй явно ждёт, что я поддержу диалог. Хочет услышать мой сдавленный униженный голос?       — Ч-что? — выдыхаю и звучу именно так, как ему хочется. Моё самоощущение всё дальше от меня, почти ускользает.       — Быть трахнутыми перед смертью, — его когти параллельно сжимают мою шею и основание хвоста, и я распахиваю глаза от резкой боли, пронизывающей стрелой, слышу скулёж и с запозданием понимаю, что эти звуки издаю сам. Хулэй низко шепчет: — Нравится же вам умирать под своё жалобное тявканье с мольбами и стонами.       В глазах быстро темнеет, потому что стальная хватка когтистых лап не слабеет ни на мгновение, мне чудится, что его руки такие же огромные, как у истинной звериной формы, больше не скрытой лисьей маскировкой. Ему ничего не стоит раздавить меня, порвать на части, но когда мои глаза уже закатываются, Хулэй резко убирает одну руку от горла и я жадно хватаю воздух раскрытым ртом. Лицо горит от прилившей крови, голова кружится от удушья, страшные ощущения не перекрывает даже пульсирующая боль в измученном хвосте.       Кажется, я теряю контроль над собой окончательно, потому что в какой-то момент заваливаюсь и сильная рука подхватывает меня за талию, сажает обратно, совсем тесно, так, что я оказываюсь полулежащим на обнажённой половине его тела. Хочу отодвинуться, но слабость не даёт даже приподняться, меня хватает только на тяжёлое дыхание, которое никак не может прийти в норму, потому что вместе со спасающим меня адреналином в кровь поступает люпитоксин, выпущенный Хулэем.       Ослабив, он заставит меня испытать давно забытый страх хотя бы силой особого запаха борисинцев, и неожиданно для себя, для своей стойкости, я пугаюсь. Так, как не пугался уже давно, чувство настолько сильное, что я, забывший каково это — чувствовать, не знаю, что делать с ним. Оно зарождается в груди, там, где бьётся слишком сильно сердце, из которого с каждым ударом разлетаются искры, разнося всеобъемлющий ужас по телу, отравляя меня целиком.       Если всё время при Хулэе дрожь походила на мурашки, то сейчас меня бьёт как в лихорадке до неспособных разогнуться пальцев и стучащих зубов. Я чувствую, как по лбу течёт капля пота, и поднимаю напряжённый взгляд на равнодушное к моему состоянию лицо Хулэя перед собой. Слова даются мне с трудом:       — Ты поэтому… в облике лисы? — мои губы тянутся в улыбку, когда в зелёных глазах вспыхивает гнев. — Надеюсь… генерал убьёт тебя под твоё жалобное… тявканье...       На последнем слоге слетаю от толчка с колен безвольной куклой, плечом до хруста ударяясь об пол, и не успеваю сделать вздох, как поднявшийся Хулэй тянет меня за хвост на себя, от чего перед глазами пляшут красные пятна. Смешно, боль и насилие только усиливают мою жажду жить. Сердце хочет остановиться от дикой силой внушаемого страха, но я ему не позволю. Не так я разменяю свою жизнь.

***

      С трясущихся губ слетает какая-то нелепица, переполняя чашу моего терпения. Лисы всегда доводят до белого каления, ничего нового, зато потом с удовольствием слушаешь всхлипы боли и видишь в золотых глазах откровенный, больше не скрытый в глубине ужас, проливающийся по бледному лицу прозрачными слезами. Розовая лисица, лишённая высокомерия, смотрится куда лучше, когда мечется в моих ногах, стоит отпустить, только чтобы тут же поймать и снова выкрутить хвост, вывернуть руку, потянуть за ухо, протаскивая по полу и надрывая край когтем.       Тьфу, лисья кровь окропляет пальцы, в которые втягиваются когти. Красные бусины, которые раскатываю по коже, пахнут лисами так сильно, что их запах начинает ощущаться сильнодействующим, подобно борисинскому. Схватив лиса за волосы, заставляю вскинуть голову и посмотреть на себя, мажу его же кровью по мокрой от слёз щеке и проговариваю с расстановкой, чтобы дошло до затуманенного сознания:       — Я мог бы съесть тебя, но что если, — присаживаюсь на корточки, крепко держа розовый хвост волос в руке, пока его обычный хвост беспорядочно бьётся об пол, — что если подмешать в твою кровь лунное озверение? Ведь для этого достаточно одного укуса. А потом выставить тебя озверевшего пушечным мясом против драгоценного генерала. Она ведь тебя даже не узнает.       Золотые глаза со слипшимися ресницами часто моргают, тонкие брови хмурятся. Не понял, впрочем, и ладно. Всё равно у меня другие планы. Выпускаю лиса из рук и поднимаюсь обратно на ноги, мгновение наблюдаю, как он тяжело дышит передо мной на коленях, мелко вздрагивая раз за разом. Хочется что-то сделать, его перепуганный взгляд такой пьянящий, продлить бы его, надругаться над ним и сломать окончательно, но трахать лис противно и мерзко, даже в качестве наказания. Тем более, когда им это нравится, сколько бы слёз ни лили, а моё тело такое же нелепое, как и их. Боюсь, членом в своей истинной форме я просто разорву эту жалкую лисицу, что было бы неплохим развлечением, только он мне ещё нужен.       Вернувшись к отброшенному стулу, сажусь и разминаю шею, затёкшую от необходимости клониться. Достаточно свистнуть, чтобы лис оторвал взгляд от пола, снова хлопаю по колену, подзывая, только уже не сесть, а приползти к моим ногам. И лисица, как подобает, ползёт к хозяину, содрогаясь от моей руки, ложащейся на розовый затылок, скулит, когда я намеренно задеваю раненое ухо, и слабо дёргает поникшим хвостом, который, кажется, я всё-таки надломил ранее.       Можно было не строить из себя гордеца, тогда не было бы так больно.

***

      Меня мучают кошмары. Теперь, когда я пережил муки Хулэя, яд в своём теле и самого Хулэя, когда лишился зрения, я не чувствую покоя, потому что последнее увиденное перед потерей зрения оказалось слишком… слишком во всём. Порой я боюсь, по-настоящему боюсь, что мне никогда не избавиться от остатков того страха, который Хулэй вселил в меня, забавляясь, и проникшего в самую глубину души, в тот миг перед ним обнажённую, потому что защитить себя от его воли я не смог.       Генерал Фэйсяо улыбается, я слышу грустную улыбку в её голосе.       Жалкий. Слабый.       Она успокаивает меня после всего, говорит, что её тревоги будто успокоились, на что я удовлетворённо киваю, искренне радуясь, и тут же хмурюсь, слыша о её нетерпеливом намерении продолжать поиски угрозы Альянсу.       Она — наполовину борисинец. Ты — лис, что послушно вернулся к своей хозяйке. Он был прав.       Пряча стиснутые кулаки за спиной, я надеюсь только, что мои подрагивающие пальцы не так заметны. Это пройдёт. Должно пройти, иначе с такими руками сложно будет оставаться целителем, а выздоровление Фэйсяо ещё не окончено.       — Ты забудешь со временем, — говорит Моцзэ, знающий о моих кошмарах, когда мы остаёмся вдвоём. Он единственный, кому я, сбиваясь, рассказал про те часы во власти Хулэя. Только чтобы не сойти с ума совсем один на один с разрывающими голову воспоминаниями.       Повернувшись на звук его голоса, я печально улыбаюсь ему, едва приподнимая уголки губ. Куда бы я ни бежал, даже запертый в своём сознании, я буду возвращаться к тому дню, навсегда выжженному на внутренней стороне век, скрывающих невидящие отныне глаза. И кошмары со временем долгой жизни исказятся только сильнее, изуродуются, не отпустят, как не отпустили меня до сих пор руки моих погибших пациентов. Борисинцы всегда будут иметь власть надо мной.       Он был прав.       — Что ж, тогда я постараюсь почаще вспоминать твоё лицо, — шучу и слышу, как тихо вздыхает Моцзэ. — Его я забывать не хочу.       Я непроизвольно дёргаюсь, когда мою ладонь осторожно берёт мозолистая рука и кладёт на своё лицо, позволяя мне жадно ощупать его пальцами. Моцзэ ничего не говорит, молча давая мне столько времени, сколько нужно, только ласково гладит мои дрожащие пальцы поверх своими, будто надеясь усмирить тот страх, что поселился во мне.       — Не забудешь, Цзяоцю.       Сглотнув ком в горле, я чувствую, как мокнут щёки от горячих слёз.