Ах, ножки, ножки!

      Антон весь день щеголяет по дому в коротеньком, бледно-розовом халатике. Арсений провожает его длинные ноги долгим, вдумчивым и, чего греха таить, вожделеющим взглядом. Он стоически держится, ждёт, когда Шаст сам предложит или потрогать себя, или потрогать его. Однако часовая стрелка клонится к обеду, потом к полднику, а гадёныш совершенно невинно перекидывается с ним дежурными фразами и листает ленту в тиктоке, перебирая пальцами по нижней губе.       К вечеру Арс сдаётся. В самом деле, не железный же он. Находит Антона пережёвывающим бутерброды с ветчиной за кухонным столом под какой-то популярный тру-крайм. Слишком забавный, чтобы Арсений набросился на него здесь и сейчас, и отымел на измазанном кетчунезом столе с хлебными крошками. Он вздыхает с доброй усмешкой, садится на соседний стул и крадёт у Шастуна ломтик хлеба — на него сверху укладывает два кружочка колбасы и откусывает сразу половину.       Арсений смотрит исподлобья. Так пристально, что Антон вопросительно оборачивается к нему, выудив из уха аирподс. И Арсений прижимается жирными губами к его таким же жирным. Скользит по трёхдневной небрежной щетине к шее.       — Фу, Арс, ты б хоть салфеткой протёрся, — Антон пихает его в грудь. — Нет, правда, прекрати. Иначе, клянусь, я вытрусь твоей футболкой.       И Антон обещание своё исполняет. Арсений хмурится в ответ, прикусывает ключицу. Шастун выдыхает, с прищуром заглядывая в поднятые на него искрящиеся глаза. Арсений, не опуская глаз, тягуче, широко мажет языком по отметине, впиваясь пальцами в его колено. Знает же на что давить, змей-искуситель.       Антон отставляет телефон и наушники в сторону, откидывается на спинку стула и раздвигает ноги. По лицу расползается не очень сексуальная, но искренняя поросячья розовизна. Арсений сжимает бока под атласной тканью, лобзает узкую линию челюсти причмокивая — настолько вульгарно, что аж горячо. Привстает, расслабляет поясок на халате и смещает поцелуй на заострённое плечо. Ведёт вдоль яремной впадинки вверх, прощально приземляется на бледную родинку на носу и падает на колени. Антон недовольно толкается тазом навстречу, поторапливая.       Попов обеими руками залезает под проклятый халат, гладит кожу у самого края дурацких багровых трусов от Кельвин Кляйн. Всё-таки любовь Шаста к люксовым брендам однажды сведёт его в могилу. Или Арсения.       — Мне сегодня сон снился, — начинает Арсений. — Как ты в красных труселях стоишь, Михалыч, манишь меня…       — Нашёл время шутки шутить. Пихалыч, блять, — Антон сам стаскивает с себя бельё и бросает на пол.       Сам подставляется, сам раскрывается шире, сам закидывает невозможные длинные ноги на арсовы плечи. А у Арсения ком в горле встаёт, даже притронуться стыдно к такой красоте. Как к экспонату в музее — трогать руками нельзя, только смотреть. Арсений с благоговением льнёт к коже, трётся щекой. Трётся так, чтобы не оставить на шёлке затяжек. И целует, успокаивая раздражение и зуд. Его ласки невесомые по распалённому телу. А Антон изнывает. Выгибается и неосознанно дёргает его за волосы, подстёгивая к активным действиям.       Арсений прихватывает пересохшими губами мошонку, тупым кончиком языка рассекает чувствительный шовчик — Антон содрогается, зажимая голову в тисках. И несдержанно елозит по его лицу. Попов вбирает яички в рот, втягивает щёки и перекатывает их, не касаясь члена. Шаст дёргается и протяжно мычит, порываясь коснуться себя, но Арсений неодобрительно шлёпает ему по руке. Он отстраняется, оглядывает покрасневшую, блестящую от обилия слюны кожу, впивается в ягодицы и тянет на себя.       — Ты просто охуенный, знаешь? — Арсений ухмыляется Антону. Красному, запыхавшемуся, в пред-инсультном состоянии. Таким он был в его глазах, в его дурной голове. Не знойный порно-актёр, а его Шаст.       Арсений вытягивается во весь рост, щёлкает ширинкой и приспускает трусы. Тоже дурацкие, между прочим, с голубыми сердечками. Член, твёрдый, с вздувшимися венами и сочащимся кончиком, ложится между бёдер. Не в принципах Арсения проникать внутрь без защиты и должной подготовки. Да и муторно это. Он обхватывает Антона рукой, сам толкается в его сведённые ляжки и чмокает лодыжки Шаста на своём плече. Обе на одном, он перекинул ногу Антона. Тепло, мягко, туго. До одури и невнятного скулежа Арса. Он всегда был разговорчивым. В постели.       Прямой физический контакт здесь служит развязкой, кульминацией. Секс начался давно — ещё когда Антон нацепил этот идиотский халат. Потом Арсений, придя в себя после оргазма, пытается поднять Шаста и донести до ванной на руках, но бьётся о скалы реальности. Хорошо в метафорическом смысле. Антон с него угарает. Без задней мысли, конечно.