Город засыпает

— Нет! — Сынмин тянет слово как можно громче и дольше, дабы точно иметь шанс перекричать весь галдеж, какофонией затмивший всю комнату. — Мы не можем оскорблять игроков, Феликс. — Он вчера меня заставил уже готовую композицию смещать влево! — юный парень, лицо которого светилось веснушками, фыркает в сторону старшего и довольного Хенджина. Ли был прав: вчерашнее занятие закончилось для него нервным срывом и истерическим катанием по полу, когда Хван — их совсем молодой наставник — оценил готовую картину, похвалил и восхитился насыщенностью контрастов, а потом взмахнул рукой и сказал все передвигать влево по полотну. Бесспорно, подобные слова насквозь пронизывают током и на бесконечно долгие дни отбивают охоту рисовать так совсем. Прямо сейчас художник отнекивался и невинно брови поднимал, сдаваясь в лапы ученических убеждений. Он любил этих детей, сам ощущал себя ребенком, когда они находились рядом. Эта комнатка художественной студии, стены которой впитали запах акриловой краски и акварельной бумаги, для каждого из них стала своеобразным домом творческой души. Каждый из них рисовал по своей технике. Каждый из них любил либо краски, либо карандаши. Они пачкали пальцы фломастерами и углем, добавляли цвет пастелью и крошили ее кончиком канцелярского ножа. Они вдыхали пыль разноцветных детских мелков, которыми вырисовывали на стенах цветы и звездное небо. Комната забирала их сердца, но забирала и боль, каждую частицу глубокой подростковой тревожности и приносила в жизнь короткие два часа, которые на часах пробегали слишком быстро. Расслабленность и долгие разговоры за работой приносили рисунки и картины, составление композиций и создание эскизов; да еще веселые разговоры по душам и игра в мафию каждое начало занятия. Это было настоящей традицией: ее предложил однажды Сынмин, а Хенджин и Чан, которые были самыми старшими среди компании друзей по художке, согласились с особой радостью. Был среди них еще Минхо и Джисон, им правила пришлось рассказывать, удивляясь непонимающим лицам, а после умирая от их редкой интуиции. Был еще Чанбин, которого упрашивать приходилось каждый раз непозволительно долго. В итоге грозный парень соглашался, а на протяжении следующих часов занятия рисовал нечто нежное, полностью противореча своему внешнему виду. Со Чанбин был готом: глаза парень подводил темным маслянистым карандашом, губы подкрашивал подводкой. И казался он на вид грозным, точно огромное облако пепельно-черного цвета, да стоило ему улыбнуться, как свет вокруг озарялся солнцем. Со смеялся звонко и высоко, как ребенок, а это мальчикам из их скромной компании служило мотивацией смешить старшего лишь больше. Их счет всегда выходил почти ровным. Кружок у них был маленьким: всего восемь человек, поэтому мафия в игре часто была одна. Еще врач, путана и комиссар, который мирных жителей берег от лап злодеев. Только игра часто получалась бедной, и, вопреки всему, мафию найти получалось лишь иногда. Как так Сынмин раздавал карты, извечно будучи ведущим, никто не понимал, но злодеем часто становился Чанбин или кто-то из старших. После игры все вскрывали свои карты и выдавали игровую личность, иногда заставляя победно закричать, а иногда и пораженно вздохнуть, лицо пряча в ладонях. У их игры была только одна загвоздка. Она тревожила Сынмина больше, чем остальных, заставляла время от времени молчаливо задумываться и отвлекаться от игры; возвращался в мир он, только когда Чан дергал его за рукав разноцветной рубашки. Его внимание отвлекалось неспроста. Глаза ведь из раза в раз стремились не в карточки смотреть и не за участниками наблюдать, а заглядывать в противоположный угол маленькой студии, где под окном стоял сапфировый диван. На нем ютился именно тот, кто никогда не играл: хрупкий мальчик с карандашом за ухом и маленькой сережкой-гвоздиком теплого золотого цвета в форме звезды-ромбика. У него волосы были короткими и кудрявыми, а на ногах всегда шорты-бермуды и футболки монотонные. Губы в ранках и лицо с румянцем жарким. Ян Чонин был молчаливым и отстраненным, но всегда счастливым и улыбчивым. Он никогда не был изгоем: стоило Киму предложить сыграть с ними в очередной, десятый и сотый раз, младший мотал отрицательно головой, улыбался и обратно погружался в свое скромное хобби – вязание. Он в наплечной сумке цвета темной хвои приносил маленький клубочек светлой пряжи, чаще всего молочно-бежевую и теплого оттенка шоколадную. Сынмин наблюдал за ним чаще, чем уделял внимание игре, и мог уверенно сказать, что Чонин вязал кардиган. Путем того же наблюдения Киму хотелось сказать, что вязаных вещей он на младшем никогда не видел. Значило ли это, что вязал он на заказ? Тогда бы Сынмин все свои карманные деньги откладывал в деревянную шкатулку, дабы накопить на любую вещицу, которую Ян сделал своими руками. Так проходили долгие месяцы их «общения», и все же было трудно это так назвать: Чонин действительно был отчасти нелюдимым, не старался влезть в разговор и как-либо рассказать о себе. Его облик был таинственным, но безудержно привлекательным. Его любили все из студии, даже если толком ничего о нем не знали. Но Сынмин знал все. Долгие месяцы наблюдения за младшим сделали из Кима настоящего детектива. Отныне тот мог полно уверенности заявить, что любимым цветом у художника был зеленый и розовый, любимой песней служила «One of Us» Джоан Осборн, а из серии фильмов Чонин предпочитал приквелы «Звездных Войн». В сумке у него всегда был набор разной твердости простых карандашей, маленький скетчбук из канцелярского магазина неподалеку и бутылочка холодного лимонада. Ян Чонин был талантливым, и он ненавидел это слово, брови нахмуривая каждый раз, стоило ушам словить подобный комплимент. Он не считал себя талантливым; парень настаивал, что каждое его умение не было с ним с рождения, а закрепилось лишь погодя, когда он тому научился. Ким Сынмин знал и о школе, в которой младший учился. Его часто посещала мысль проследить за Яном, но, все-таки решившись на подобное, Ким почти сразу втаранился головой в светофорный столб и это навсегда отогнало желание следить за Чонином в другое время. Намного лучше было спросить: оказалось, даже если Чонин чаще молчал, от ответа практически никогда не уходил. Именно поэтому Сынмину стоило совсем немногого прогуляться с милым мальчиком до перекрестка одной из улиц, где они в тот раз разошлись. Ян Часто убегал, а старший стыдился мысли о том, что может казаться чрезмерно навязчивым. Ян находил любовь и спокойствие в картинах, вязании и плетении разноцветных фенечек, которые всегда были на его руках в своем особенном сочетании. Он обычно рисовал медленно, старался больше времени уделять общей картине и ее виду, нежели желанию побыстрее закончить и приступить к чему-то более особенному и новому. Мальчики знали друг друга и общались. Часто могли после занятия пойти в парк, и Чонина тоже брали с собой. Да, он не говорил: только слушал, и слушал очень внимательно. Улыбался много: было ясно, что с другими ребятами ему и тепло, и комфортно. И пусть — все давно поняли, что их младшенький просто не привык выражать свои мысли словами. Так они научились прислушиваться к нему иными способами, могли различать его разные тона, которыми он отвечал на привычное «как у тебя дела?» и быстро соображали, если Ян отвечал «хорошо!», то на деле все было куда хуже. Единственной большой искренностью парня за, немало так, год, было скромное признание, когда Чан ужаснулся его огромному синяку под глазом. Тот был неумело скрыт тональным кремом, который, под весенней жарой, немного смазался, открывая прежний синевато-фиолетовый цвет. На раздраженный ответ: «ну подрался, и что с того?» пришлось ровно семь ошарашенных вздохов, когда образ солнечного мальчика, который и пушинку не пнет на дороге, пал. Чонин напрочь отказался рассказывать, что же случилось днем в школе и что послужило причиной конфликта, но Сынмина это не отпускало ровно никогда. Он все тревожился и волновался о младшем, пытался понять: обижает ли его кто-то? Такого бы он не оставил, точно бы прошептал секрет на ухо Чанбину, отправляясь вместе с ним на расправу. Однако Ким знал, что Чонин бы вмешательства точно не простил, так что приходилось прогонять дымчатые мысли и сосредотачиваться на рисовании, пускай мальчик с фенечками на руках манил к себе и казался тем самым прекрасным искусством, к которому Сынмин мечтал стремиться. Его главной мечтой все еще оставался день, когда младший сыграет с ними в мафию. Тогда Сынмин с вероятностью в сотни тысяч процентов отдаст Хенджину право быть ведущим и сядет на стульчик прямо рядом с Яном, чтобы оказаться как можно ближе к нему, а с другой стороны, наверное, каждый из их кружка понимал, что, если так случится, Ким запищит в ладошку и с алеющими щеками убежит прочь, потому что находиться к милому мальчику так близко было невыполнимо тяжело. Чонин никогда не ощущал между ними напряжения, лишь наоборот: Сынмин был с ним почти-почти одного возраста, когда другие мальчишки были на два, а то и три года его старше. С Кимом же ему было комфортно обсуждать свои скромные увлечения, не боясь показаться ребенком. И только у самого Кима дела обстояли куда иначе. Парень совсем неуклюже пропустил момент, когда притяжение к Чонину и желание завести с ним дружбу, как и с остальными, переросло в нечто совершенно большее. Осознание пришло в юную голову крайне неожиданно и разрушило всю идиллию одной из их редких прогулок вместе. Сынмин никогда не ненавидел себя так сильно, как в миг, когда понял, что готов упасть на землю и завыть на луну от переизбытка чувств, которые в груди вызывал младший художник. Он до сих пор считал, что все испортил, когда мгновением позже нагло притворился, что мама попросила зайти по дороге в магазин и прикупить немного продуктов к ужину, а когда младший с улыбкой предложил свою помощь, Ким испуганно и непривычно резко отказался, наскоро аргументируя тем, что продуктовый находится в самом конце улицы. А несколькими часами спустя он осознал, что Ян было хотел обнять его на прощание, но Сынмин убежал, как маленький напуганный щенок. Провалиться под землю было просто жизненно необходимым, а мысль о том, что уже через два дня они вновь увидятся на рисовании, было его крахом. Чонин в тот вечер чувствовал себя тревожно и даже напуганно: каждую минуту голову посещали догадки и предположения о том, что он мог сделать не так, сказать что-то лишнее или задеть старшего, что тот так от него драпанул. Это разбивало его сердце и заставляло дрожать к наступлению следующего занятия. Следующего… а ведь когда-то он был готов бросить все раз и навсегда, встретившись с Кимом в первый раз. Воспоминание о том, как он просил родителей о кружке рисования в памяти было свежим и четким: вот они на кухне за ужином, младший брат рассказывает о дне в школе и уроке рисования, а Чонин его перебивает и так ярко светит глазами, вспоминая, что видел на одной из страничек социальной сети объявление об открытии новой художественной студии. Пускай он не любил обосновываться в новых местах, когда речь заходила о рисовании, ему было неважно мнение других. Самоучкой быть прекрасно, но парень больше всего на свете мечтал оказаться в кругу людей, которые увлекаются тем же. Не особо и нужно ему с ними общаться, лишь бы просто знать, что он такой не один. Пускай это будут девушки, мальчишки, да хоть дети – лишь бы видеть других и видеть их вдохновение. Лишь бы найти свое. Ян Чонин был уверен, что нашел его в этих ребятах, в группе для мальчиков, которая собиралась в пять вечера и рисовала под наблюдением двух крутых парней: Чан-хена и Хенджин-хена, да не ожидал он, что мир перевернется с ног на голову, когда он увидит Сынмина. Ким поразил их, придя после месячного отсутствия, которому причиной была тяжелая болезнь. В тот день Ян не нашел своей музы. В тот день Ян понял, кто он и кто для него Ким Сынмин, но это повлекло немереное количество проблем, из-за которых младший был действительно готов все бросить. Но старший все это предотвратил, подойдя в конце одного из занятий, чтобы познакомиться. И тогда родилась она – безграничная симпатия. Неважно, какие неловкости и страхи были между ними, какие отношения и недопонимания, все они испарялись и теряли свое значение, стоило их взглядам мимолетно пересечься, а Киму сказать уже родное: — Будешь с нами в «мафию»? Даже зная, Чонин ответит отрицательно, Сынмин никогда не позволял себе не задать этого вопроса. Будто подсознательно он знал, что в миг, когда младший действительно захочет с ними сыграть, то может постесняться подойти. И во время каждой игры он отвлекался, лишь бы еще одно мгновение последить за ним. Руки умело пользовались спицами, взгляд был неизменно опущен, а ноги скрещены. Чонин был солнцем, и Сынмин не хотел слышать ничего другого. Жаль, солнце появлялось лишь в конкретные дни. Преимущественно в остальное время приходилось спасаться самому в грозовую темную погоду. Друзей у него было достаточно и мотивации на учебу тоже, хотя иногда казалось, что белую полосу в его жизни кто-то снюхал через трубочку из мелкой купюры, а все остальное рушилось прямо перед его шагом. Единственным спасением в такие дни сплошных неудач, ужасных оценок и ссор со всеми живыми существами на земле становилось рисование. На него всегда хотелось спешить — даже сегодня, когда до занятия еще целая уйма времени; в студии наверняка другая группа детей, а Чану и Хенджину с ними осталось возиться еще минимум час, но он не может отказаться: все равно спешит именно в свое логово вдохновения. Он возьмет свое полотно и скромно сядет в самом отдаленном углу, заканчивая набросок, чтобы уже сегодня начать работу с акварелью. Парень давно пропитался любовью именно к этим краскам; он неизменно считал, что они всегда были зеркалом его души. Он считал себя прозрачным и неярким, таким себе незаметным и поглощенным в пучину жизни мегаполиса; такой же была акварель, которую мало кто любил так же сильно. Глубоко в душе он пламенно желал, чтобы Чонин мимолетно признался, что акварель обожает подобно Киму, но позже оказалось, что он предпочитал в своих работах лишь карандаши... — Ты так рано, — тон Бана прозвучал между вопросом и утверждением, когда дверь с золотыми колокольчиками захлопнулась с глухим ударом за Сынмином, а сам парень скромно поджал губы. — Я тихонько посижу здесь, ладно? — просит искренне. — Опять плохую оценку получил? Чан знал его так хорошо, что приходилось задуматься: это Сынмин настолько много о себе говорил, или Чан просто привык к нему за столько дней проведенных вместе за играми и разговорами. — Математика, — школьник плечами пожал и рюкзак поставил в угол, где они всегда оставляли свои вещи. Достал из переднего кармана только колоду карт для "мафии", а сам шагнул в сторону маленького склада мольбертов. Кажется, Хенджин переместил работы старших в другой угол, ибо именно там Сынмин нашел свое полотно, закрепленное на деревянной пробковой доске малярным скотчем. Этот скотч всегда был в волосах и на краю одежды, на каждом столе и мольбертах, еще друг на друге и окнах. Он был везде. Как и краска и растворители для акрила. Еще здесь всегда было веселье и дом. Хван бегал от ребенка к ребенку: сегодня тут были совсем малыши, рисующие фломастерами. Один из них очень настойчиво пытался потрогать Хенджиновы волосы, которые тот закрепил простым карандашом в пучок. Картина эта была милой: впрочем, Ким все же больше внимания уделял своей работе. Он снова и снова стирал ластиком линию профиля восковой фигуры, потому что из головы все никак не выходил Чонин: иногда было дурно, но юный художник всегда был в голове, стоило Сынмину зайти за порог студии. Худшими его днями были моменты, когда Чонин болел и не приходил, ведь тогда парень все равно ждал его, и каждое мгновение порознь было сопоставимо с нахождением в аду. Без него было плохо. С ним – страшно. А еще страшнее становилось от осознания, что Сынмин никогда и ни за что ему не признается в самых теплых и важных чувствах, потому что обязательно струсит и убедит себя в том, что Ян с него посмеется и навсегда сделает посмешищем. Из мыслей удалось вырваться, только когда Ким осознал ужасную истину: он протер дыру в бумаге своей картины. Губы его распахнулись в ужасе, а из пальцев выпал ластик. Парень волосы на затылке сжимает до боли, глядя на сотворенную ошибку и мотает головой раздосадовано. Горевать не стоило: на полотне был всего лишь набросок твердым карандашом, и его в любой миг можно было переделать. Скучно это было делать самому, но вдруг компанию составил Минхо, так неожиданно явившийся раньше времени. — Ты себе хоть на пальцах дыру не протер? — ухмыльнулся Ли, заметив происшествие своего друга. Сынмин фыркнул в ответ, открепляя лист и откладывая на окно. Минхо подает с полки папку с новыми листами, давая право младшему выбрать нужную толщину бумаги и отныне более сосредоточено рисуя тонкие линии. — Чанбин, кстати, заболел, — вдруг слетает с уст старшего. — Сказал, его неделю не будет. — Нет... — ужас в просторечном ответе было трудно описать, но на Ли из-за мольберта выглянули глаза полные шока. — Я не выдержу неделю без мафии. На весомую долю секунды Минхо показалось, что для Сынмина игра значила куда больше, нежели спасение от скуки и хорошее время с друзьями. Стоило заметить, что так все и было, пускай Ким никогда этого не говорил. Заводить друзей ему было сложно и страшно, а, когда два года назад мама настояла на художественной школе из-за вечной страсти сына к рисованию, парень чуть ли не со слезами умолял ее не отдавать его сюда. Представить себе место, где будет несколько таких же подростков, которые найдут свой круг общения, общие интересы, а он, как обычно, останется в стороне абсолютно один, было несложно, а еще очень пугающе. Тот факт, что сложилось все с точностью, да наоборот, было только лишь чудом и ничем иным. — Мы позовем Чонина, не переживай, — подбадривает его Минхо, садясь рядом. «Не переживай» в его словах было неподходящим и даже лишним. Оно мозолило глаза и никак не сходилось с остальным значением сказанного, потому, что «Чонин» равнялось в Кимовой голове переживаниям по поводу и без. Чонин был причиной его паники и тяжелого дыхания, но сыграть с ним в одном кругу хотелось больше, даже чем услышать слова взаимности. Так и выходило, что в сердце сталкивались абсолютные противоречия, с которыми Сынмин не мог смириться, посему направиться к мечте маленькими шажочками было весьма приемлемо. Он карты в руках тасовал нервно, ведь знал, что уговаривать Чонина сыграть нужно будет ему. Это не было столь страшно: Чонин-то никогда не станет его обижать. Но сегодня ведущим быть уж никак не хотелось: как же тогда он сможет сидеть с ним рядом и угадывать его роль? И в голову сразу приходил выход, которым для него становился Хенджин, вечно лепечущий о том, что роль ведущего обязана однажды достаться ему. Сердце ушло в пятки, стоило колокольчикам на двери зазвенеть, а в проходе оказаться Яну, поправляющему лямку любимой сумки. Киму в глаза кинулись новые значки, украшающие маленькие карманы спереди. Хотелось расспросить младшего о каждом из них, но Сынмин понимал, что он-то сам ничего не поймет, ведь был динозавром, и современные аниме оставались для него далекими. — Привет, — Ян робко рукой машет, проходя мимо Сынмина, застывшего под противоположной стеной, а тот, как истукан, может только резко кивнуть. Неисправим. Чонин не обращает особого внимания. Куда уж ему, когда он на протяжении всей дороги с силами собирался, чтобы одно единственное «привет» произнести в голос, а не оставить при себе. За свою работу он не спешит браться, потому что кардиган в сумке важнее в проходящий миг. Он надеется закончить в ближайшие дни. Работа нравилась ему все больше, но каждый раз беря ее в руки, острый взгляд находил недочеты и мелкие несостыковки в швах и петлях. Там затянул сильно, там наоборот петля получилась слишком слабой. Это убивало всю уверенность и заставляло задумываться о том, что, сколько бы он не старался, ничего достойного сделать не выйдет. — В этот раз я не дам мафии выиграть, — голосом полным уверенности заявляет Джисон, помогая Чану поставить стульчики в большой круг для игры. — Верю, — Ким смеется, подходя. — Сегодня чур ведущий Хенджин-хен. А то у меня голова болит, честное слово, читать сил нет, — кивает напоследок, устало падая на стул. Сам Хван победно хлопнул в ладоши и поднялся, а Минхо, воспользовавшись шансом, подсел ближе к Феликсу. Тогда сердце Сынмина тихо екнуло в груди и свалилось к пяткам, ведь единственное свободное место оказалось именно рядом с ним, и как бы сильно он об этом не мечтал, сейчас все казалось сном. — Эй, Чонин-а, — Хенджин задорно зовет, карты разбирая в руках. Чонин большие наушники опускает на шею, металлические спицы откладывая на край дивана. Его глаза блеснули интересом и легкой нервозностью. — Ты нам нужен. Чанбина нет – нам игроков не хватает. Где-то за его спиной Джисон сложил руки в молитвенном жесте, умоляя присоединиться к раунду. Ян неловко сжимает губы, перебирая в руках клубочек молочной пряжи. Он не представлял себя в компании. Не представлял, как сможет здраво мыслить, говорить и вести себя спокойно, когда свободное место оставалось только около Ким Сынмина. Грудь обдало жаром только от понимания, что их колени и локти могут касаться во время игры, и что они могут беспрепятственно взглянуть друг другу в глаза. Тогда бы сердце безусловно остановилось, выпрыгнуло куда-то поближе к чужим рукам, чтобы почувствовать тепло и безопасность. Чонин осознавал, что чем ближе находился к Сынмину, тем сильнее хотелось вцепиться в его широкие плечи с объятьями и не отпускать желательно никогда. — Честно, мы без тебя никак, — выглядывает со стороны Минхо, желая поскорее начать игру и найти мафию среди них. Чонин кончик шорт подергивает и мычит протяжно. Подростковый максимализм руководил им и никак не наоборот, поэтому парень уверенно сделал вид, что ему лишь в радость, когда бодрым шагом подошел к кругу из стульев и плюхнулся рядом с Сынмином, обменявшись с тем взглядами. В душе он заскулил, как никогда раньше. Ладони сжались в кулаки, а сердце пожелало, чтобы Ким в этот же миг наклонился и своими губами накрыл чужие. Плевать Чонину было на других. Он хотел, чтобы Сынмин был его и целовал только его: сейчас и всегда. — Спасибо! — тянет Хван и наскоро карты раздает. Сынмин старается отвлечься от весьма ясного факта, что объект его неземной любви сидит в нескольких сантиметрах левее. Карты раздали им в руки, Сынмин огорченно вздохнул от скуки своей роли мирного жителя. Привык он быть доктором и лечить тех, кого убивала мафия. Главной мафией для их команды часто был Чанбин, а кому же на этот раз выпала роль, томило разум догадками. По хитрой улыбке Ким смел предположить, что злодеем был Джисон, но тут же внимание привлек Чан, тайно следивший за тем, чтобы ни одни глаза не пробрались к его карте. Смотреть на Чонина было не настолько просто. Тело мелко вздрогнуло, когда Ян поудобнее уселся, локтем неряшливо коснувшись его предплечья. — Ой, прости, — прошептал младший. Парень был готов молиться каждому пантеону богов, лишь бы верить в то, что Сынмин не услышал, как сбился его голос. Казалось бы, абсолютно ничего в мире не сможет приубавить его уверенность в себе, и до самого конца курса рисования ему придется задыхаться, как только старший будет оказываться в его поле зрения. Сынмина хотелось любить. — Итак, город засыпает, — будучи влюбленным в роль ведущего, Хенджин начинает с улыбкой. — Все заснули. Он наскоро вспоминает последовательность игры, и, прокашлявшись, оборачивается вокруг: — Просыпается мафия. Непривычным было отсутствие Чанбина. Парень все гадал, кто же окажется их злодеем, вглядываясь в лица друзей, но вдруг веки раскрыл именно Чонин. Хван застывает с раскрытым ртом: не ждал он, что, впервые сыграв с ними, мафией окажется именно младший. Чонин же улыбается в ответ по-доброму, но так же хитро и довольно. Художник сглатывает тихонько и глазами обводит их круг. Он пытается выбрать свою жертву, уже зная, на кого выбор падет в следующий раз. Никто не догадается, что он – злодей, только поэтому юноша пальцем указывает на Бан Чана. — Мафия сделала свой выбор, — подытоживает ведущий, не выдавая своего удивления. — Просыпается путана. Минхо беззвучно захлопал в ладоши, используя только пальцы. Хван не удивился, лишь хихикнул в кулак и проследил за указанием Ли: тот выбрал Сынмина. — Хорошо, путана сделала свой выбор, просыпается доктор, — глаза на слова никто не открыл. Тишина окутала их, заставляя Хенджина повторить: — доктор крепко спит, да? Вдруг Чан вздрагивает, жестом извиняясь. Хенджин корчит грустное личико, понимая, что мафия убила того, кто мог бы их спасти. Бан уже было выбирал игрока, которого мог бы спасти, однако младший художник останавливает его, взмахом руки около своей шеи показывая, что учителя убили. Полное разочарование затмевает его лицо, и вздох слетает с губ. — Что же, город просыпается. Все поочередно открыли глаза и осмотрелись вокруг: каждому было интересно, кто выбывает из игры после этой ночи. — Стоит заметить: наша мафия очень меткая, потому что убили Чан-хена, а Чан-хен у нас... — Доктор, спасибо, — признается Бан, разворачивая в сторону друзей свою карту игрока. — Ребят, это сто процентов Минхо-хен! — тут принялся перебивать Джисон, настаивая на своей правоте. Минхо в ответ не отстает: так же ловко обвиняет друга в том, что он безоговорочно окажется путаной. — Тише, ребят, у нас не так много времени, — мирно поднимает Хенджин руки. — Сынмина у нас опутанили по полной, так что голосуем без него. Смешливое «Лох!» от Феликса повлекло за собой смех остальных ребят и даже самого Сынмина, который, утерев воображаемые слезы, вдруг действительно понял, что Чонина бояться ему вовсе не стоит: парень был ему дорог, и время, проведенное рядом, было поистине значимым. — Я голосую за Минхо! — не дождавшись слов Хвана, Джисон тыкает в старшего. — Я тоже! — присоединяется к нему лучший друг. — А что, если это Сынмин? — коварно звучит с уст Ли. Сам Сынмин уставился на него пораженно: такой подставы он не ожидал. Его заморозили, а сейчас он еще и мафия? Что за несправедливость... Каждый раз, будучи выбитым из игры под званием мирного жителя, его пронизывала обида, ведь юное хрупкое сердце все видело в форме острых мечей. Хоть и было у него время привыкнуть к доброте, все равно душа ждала подвоха, и, стоило кому-либо проголосовать за него, как за выбывающего игрока, свету приходил конец. — Не круто, — Чонин позволяет себе подметить. — Я тоже за Минхо. Голос младшего был решающим. Сынмин остался в живых, а Минхо без права восстановления, вышел из игры. Пробубнив несколько слов о том, что они обязательно об этом пожалеют, парень сдал свою карту. — Поздравляю, вы убили путану, — Хван улыбнулся кончиками губ. Джисон произнес победное «йес!», сжав кулачки, а в ответ от Ли получил выставленный наружу язык. Кто из них был ребенком, оставалось вопросом. Но все же Минхо им не был – он рисовал маслом. — Раунд два, — как только споры утихли, Хенджин вновь зашагал по кругу. — Среди вас все еще есть мафия, но пока что город засыпает. Каждый закрыл глаза. Чонин зевнул беззвучно, ловя себя на мысли, что больше нахождение рядом с Сынмином не было напряженным. И это было куда лучше, чем он представлял. Да жаль, что Ким не может прямо сейчас просто взять его за руку и увести в парк под окнами, чтобы посидеть на отдаленной лавочке, засыпанной желтеющими осенними листьями, но хотелось этого сильно. Абсолютно никто в целом мире не мог запретить ему сделать это через два часа: просто предложить Чонину прогуляться, но душа, что рвалась в искусство сквозь все родительские запреты, металась из угла в угол и знала, что все будет по-другому. Мафия просыпается, и взгляд ее так четко направлен на Сынмина, что впервые, казалось бы, сердце возымело шанс забиться правильно. Хенджин ждал, будто все понимал и восхищался, не торопил его и давал сполна наглядеться на аккуратный профиль, украшенный светом белых ламп и дневных лучей. Сынмин был красивым, и Ян весьма здраво осознавал, что, если эту мысль с ним не разделит каждый живущий человек на Земле, он устроит геноцид. Кивком мафия указывает на мирного жителя, не подозревающего ни о чем в своем мирном сне, где в грезах приходит лишь тот, кому безмолвно принадлежит его сердце. Хенджин глаза расширяет, но не смеет перечить. Игра теряет мирного жителя, а решение о том, кто же является мафией, остается вопросом. — В каком смысле меня убили? — запротестовал Сынмин после пробуждения города. Так как он был мирным жителем, в его права даже не входил последний голос. Мафией точно был кто-то из старших. Ким пытался вспомнить, где же мог насолить Фелику и Джисону. В голову закралась мысль, что месть Хана за забрызганную худи добралась до него именно сейчас, но эта теория не была столь однозначной. Однако все ждали вердикта ведущего: игра вот-вот должна подойти к концу. Цель обыграть мафию в этот раз не была выполнена, что довольно легко можно было понять по выражению лица старшего художника: — Мафия выиграла, — смеется глухо. — И это было так легко. Карточку Чонина Хван берет из его рук, и губы младшего хитро, но смущенно расплываются в сжатой улыбке. Миг был особенным, и не заулыбаться было сложно. Победа была не столь желанной, как сама игра – Ян вдруг понял, что зря отказывался все это время. Несомненно их компания была небольшой, от того насыщенность событий не становилась особо захватывающей, однако сама суть времени вместе за игрой была ему приятна. — Этот бро гений, иначе я не могу объяснить, почему он настолько сильно был похож на мирного жителя, — вдруг заводит песню Хан. — Я уже был уверен, что мафией будет этот чудик. Парень толкает Феликса в плечо, за что получает ответный удар в печень. Старший ойкает, хмурясь и обиженно отворачиваясь, но и Чонин не отстает. — Просто хотелось поскорее взяться за свою работу. Я хочу ее маме на день рождения подарить. Он плечами пожимает, не особо обращая внимание на остальных. Хенджин, смеясь, помогает разобрать стулья, чтобы все же приступить к делу и подойти к Минхо, который раннее говорил, что не может разобраться с падающей на свою композицию тенью. А Чонин лишь головой мотает из стороны в сторону и вдруг замирает отрешенно: стоило ему краем взгляда заметить лицо Сынмина, как тело кинуло в дрожащий холод. Никогда прежде парень не видел старшего в настолько сильном упадке сил: лицо его было бледным и выглядело измученным, будто это совсем не он минуту назад весело принимал участие в игре и дулся, когда его убили. Убили – раскатом грома проносится у Яна в голове, и он осознает свою фатальную ошибку, которую убежденно старался отрицать. Они не были с Сынмином друзьями, вернее сказать, Чонин не имел дело ни к кому из присутствующих; он был сам по себе и редко с кем-то общался, но Ким... Ким Сынмин был особенным. С ним младший прогуливался до своего дома и рассказывал о том, что значит каждая фенечка на его левом запястье. Одна значила его самостоятельность, вторая – красоту, которую он замечал в мире, третья собирала в себе его любимые цвета. Но, спросив однажды о четвертой, художник ответа не получил. Ведь четвертая фенечка, сплетенная из ирисового, белого и карамельного цветов, была им – Сынмином, была знаком его любви. «Хен, я задел тебя?» – хотелось больше всего на свете спросить, подойдя на шаг ближе. А после еще шаг и еще – Чонин хотел быть ближе, чем можно себе представить. Хотел бы, чтобы Сынмин говорил, не замолкая, а он бы смог слушать и чувствовать себя любимым. Ян понимал его и понимал поверхностную и странную обиду, которую сам Ким отрицал. Чонин бесил и злил, точно дергал за косички; Чонин убивал в игре и не отвечал на самые важные вопросы. Но Чонин оставался любимым. Да, не стоило яро противостоять чувству непонимания, которое обожгло старшего в миг, когда он осознал, что убил его именно младший. У Яна был мотив: предельно ясно, но какой? Сынмин бы хотел знать и мог бы спросить, да куда ему после вновь появившегося страха находиться с ним рядом ближе, чем на пять метров дистанции. Сынмин рисовал в гризайле. Его палитра насыщалась тихими синими оттенками, кричащими грустью. Они были глубокими: кажется, Ким и сам не знал, что рисовал. Это был океан, но Чонин из очертаний не мог точно понять. Старший не станет обижаться на детский бессмысленный поступок: он выплеснет эмоции на полотно и оставит его в студии на стене. Хенджин любил подарки от юных художников; всегда подбирал к ним рамки по цвету и запоминал авторов на всю жизнь. Сынмин оставит частичку себя на полотне, в красках, что высохнут и останутся шершавостью на поверхности, а со временем начнут мелкой синей акриловой пылью осыпаться на белый лаковый пол. Интересно, его чувства тоже однажды начнут подобно осыпаться? — Сынмин-хен! — голос Чонина донесся до ушей сквозь ветер и интро любимой песни в наушниках. Как бы сильно Ким не старался забывать о нем и говорить себе, что младшего он бы слышать сейчас не хотел, его по натуре ласковый голос с нотой тревоги заставил сердце сжаться до размера незначительной молекулы. — Ты обиделся. — Что ты, вовсе нет! — Чонин подходит ближе, губы нервно покусывая, но Сынмин отрицает настойчиво и весело. Да только он и до того понял, что сказанные слова не были вопросом, а простой констатацией факта, который Сынмин, как влюбленный в темные глаза человек, продолжал отметать. — Это не так, — продолжает твердить. Но Чонин неумолим: глаза его прикрыты неловко, а кончик носа краснеет от смущения, как и уши. Искупить свою вину – вот чего он хотел, да не знал как, а спросить было бы странно. Только лишь не уходить попросил бы он у старшего, а провести с ним лишнюю минуту хоть даже в тишине. — Я правда вовсе не обижаюсь на тебя, Йенна, — ласковое обращение пускает по телу волну мурашек. — Ты спешишь домой? — Ян соскакивает с темы минуту спустя и собирает все свои силы, чтобы на одном выдохе протараторить: — хочешь, погуляем? Мне очень хочется узнать тебя получше, но у каждого из нас постоянно не хватает времени на обычную прогулку. Ты хочешь мороженое? Я очень. Но поцеловать тебя хочется больше. — Да, хочу, — Сынмин поборол желание сказать долгое «э…» прямо в чужое лицо и убежать так быстро, как бы он никогда не пробежал дистанцию на время, однако смелость Чонина вселила в него надежду на что-то особенное. Где их любовь брала начало, ни один из них не знал. Ее исток покоился где-то под сердцем и питался палитрой каждого цвета и радуги, и цветика-семицветика, который заново расцветал в груди. Их любовь окрашивалась во все цвета медленно опадающих листьев, напоминающих о неминуемом приближении октября. Следом за ним пройдет много месяцев и наступит канун Рождества, и, по многим причинам, которые Сынмин так ни разу и не сумел произнести в голос, он бы хотел стать для Чонина Новогодним чудом. Ведь в Новый год они бы тоже ели мороженое. На холоде посреди восторженной толпы взрослых и детей, лишь бы не отходить друг от друга ни на шаг. Их любовь была взаимной: казалось, они оба это понимали тем самым шестым чувством, но принять и отважиться не могли. Казалось, их признания останутся лишь обетом молчания, а не клятвой вечной любви. — Ты запачкался, — Ян смело протягивает ладонь к милому лицу, на котором шоколад отпечатался над верхней губой и на носу, и стирает его подушечкой пальца. У Чонина руки были холодными, пальцы длинными и тонкими, точно кисть для масла, но мягкими, подобно шелку. Сынмин никогда не был таким: его ладошки были шершавыми от вечных прогулок на детских площадках и турниках. На пальцах извечно оставались мозоли, а подушечки левой руки были особо разбитыми. Ведь парень играл на гитаре. Играл в тишине, а хотелось бы для Чонина. У младшего волосы были магнитом для падающих листьев, а глаза —для Сынмина, и тот сомнительно это скрывал. Он больше не боялся смеяться и залезать в чужие вьющиеся локоны, дабы одинокие кленовые листья вытащить. Чонин падал на газон и собирал на теплую рубашку всю траву и разбросанный мусор, собирал на себе взгляды прохожих и был влюблен. Только после окончания прогулки он окончательно осознал, что тогда, сидя на дереве, что находилось на склоне его любимого парка, обстановка была точно идеальной, чтобы стать моментом для первого поцелуя. Но каждый раз, пересекаясь с Кимом взглядом и ловя себя на мысли, что взглянуть хочется на манящие малиновые губы, он отворачивался. Но каждый миг подле него оставался волшебным. Жаль только, день неминуемо подходил к концу.

***

— Ой, а это что? — мама, провожая в прихожей на рисование, заприметила под лежащей на пуфике рубашкой продолговатую коробку. Заинтересованный взгляд и крохотные ручки уже было потянулись посмотреть, однако Чонин коварно и вовремя выхватил все из-под носа и оставил женщину дуться посреди коридора. — Подарок другу, — признается. — У него день рождения сегодня. — А почему я о нем ничего не знаю? Парень губы надувает: — Мы мало с ним общаемся, но он очень красиво рисует, и это вдохновило меня на подарок. Он всегда был таким, так что подобный жест ни у кого из семейства не вызовет вопросов. Возможно, только у старшего брата, с которым Чонин привык многим делиться и спрашивать совета, но о Киме не говорил совершенно никогда, боясь быть пойманным на таком очевидном факте своей влюбленности. И главным было не задрожать, в руках держа заветный подарок. В подарке была материя: то, что руками можно ощупать, да и в чем согреть – тоже, но больше там было души, чистосердечно подаренной и влюбленной. Оставалось лишь гадать, а будет ли оно ценным? — Сынмин-хен, — совсем тихо зовет, но голос остается ровным и чистым, точно хрусталь, привлекая внимание именинника, которого Минхо еле выпустил из поздравительных объятий. Он испортил ему всю прическу, но мало кого это волновало, кроме самого Кима. Пускай он был уверен, что в глазах своей любви будет выглядеть глупо и смешно, ошибка была огромной: в глазах Чонина он был прекрасным каждый божий миг. И стоило ему повернуться, как весь мир озарился светом легкой улыбки, а воздух зазвенел скромным: — С днем рождения. — Ты знал, когда у меня день рождения? — старший перенимает небольшой подарок и на месте мнется, пока крышку обводит кончиками пальцев. — Да, узнал случайно от Чанбина, — кивает неуверенно. — Только ты не открывай, хорошо? Откроешь дома. Это очень важно. — Надеюсь, там не бомба. Смешок слетает с губ Чонина, шутка удачно скрашивает момент, не оставляя после себя ни капли смущения. — Откроешь ровно в девять, ладно? — просит, дергая кончиком губ. — Да, хорошо, — лучезарность скрасила лицо старшего, и Чонин лишь надеялся, что подарок окажется мил родной душе.

***

А девятый час как назло не наступал целую вечность. Сынмин взгляды кидал на коробку весь вечер и боролся с желанием нарушить данное обещание, но не мог, потому что Ян так просил. За все время, которого, на самом деле, было не так и много, Ким переделал все домашние задания, успел приготовить ужин для семьи, воодушевившись, и даже погладил одежду на завтра, чего не делал абсолютно никогда из-за поработившей тело лени. Чуть не забыв вырубить утюг, он бросился к столу, как только будильник, заведенный на телефоне, пробил нужный час. Кто угодно бы забыл о провозглашенном правиле и открыл хоть позже, хоть раньше, но точно не он, сердце которого выпрыгивало из груди. Подарок от Чонина был особенным. Сокровенным. Коробка дополнялась милой розовой лентой с белыми точками, что как ничто иное напоминало о Яне и его нежной натуре: он вкладывал ее во все, что делал и творил. Ким не может отказать себе в желании досконально изучить каждого кота, изображенного на коробке. Парень не сразу заметил, что каждый из них был уникальным: ни один не повторился ни на крышке, ни на самой коробке, каждый из них был в своей позе и со своей уникальной мордочкой. Он обязательно сохранит коробку на память: положит в нее те вещи, которые ассоциируются с младшим, и будет беречь до самого конца. Крышка шуршит по упаковочной бумаге. Звук ласкает слух, а глаза – увиденное. Тут же брови парня приподнимаются в приятном удивлении, сердце на миг замирает от нахлынувших чувств, ибо в коробке аккуратно был сложен тот самый кардиган из молочной и шоколадной мягкой пряжи, который как никогда раньше пригодится этой приходящей зимой. Легкий вздох срывается с его губ от одной лишь мысли о том, что Чонин вязал этот кардиган на протяжении целого месяца специально для него. Младший невзначай уточнил, что о дне рожденье Сынмина ему рассказал Чанбин, и это внезапно всплыло в памяти: жаркий августовский день, парни вместе рисуют работы похожего типа, а Со рассказывает о датах рождения остальных. — Ты дева? — посмеялся тогда Чонин, перекинувшись с Кимом взглядами. Тогда он ответил, что вовсе не знается на знаках зодиака, но таким уж родился. Впрочем, после целую неделю он изучал астрологию, чтобы в следующий раз быть тем, с кем Чонин мог бы это обсудить. И прямо сейчас все это теряло значение, когда теплая ткань кардигана так приятно ощущалась ладоням. Сынмин все никак не может этого осознать: Чонин связал кардиган именно для него, визуально оценив размер и уделив столько времени для ручной работы, надеясь, что сегодня, в этот день, в его день рождения, старшему понравится. И ему понравилось. Он впал в объятья любви только сильнее, надев кардиган на себя и осознав, что руки Чонина фантомно коснулись его через ткань. В холодной комнате, где витал дух осеннего ветра и старых воспоминаний, отныне стало тепло. Большие рукава грели его руки, а пуговицы в виде луны наверняка будут мешать ветру приставать к охладевшему телу. Но вдруг Сынмин заметил письмо. Небольшой сложенный лист бумаги был отложен в угол коробки и спрятан под кардиганом будто в попытке никогда не быть найденным, но тайное послание все же оказалось в нужных руках. Слова в нем были простыми и скромными: почерк у Яна отличался своей миниатюрностью и наклоном, был таким же комфортным, как и его обладатель. «С днем рождения, хен. Я наверняка сказал тебе это при встрече, но повторить стоило. Это письмо будет коротким, несмотря на то, что я бы хотел повторить это сотню раз. Я могу быть с тобой честным? Наверное, для начала я должен научиться быть честным с собой, правда? Ведь это было трудно. Труднее, чем я мог представить, но я радуюсь, что принял то решение, о котором ты услышишь сейчас. Я не очень хорошо тебя знаю. Так же, как, наверное, и ты меня. Но я бы всю жизнь отдал на то, чтобы узнать тебя. Ведь, Сынмин, ты нравишься мне бесконечно сильно. Не как человек, не как друг, а как… ты. Я восхищаюсь тобой с того самого первого дня нашей встречи в студии, после нашего первого разговора. Ты понравился мне с первого взгляда, но я уж никогда не подумал, что вдруг почувствую что-то настолько близкое к любви. Я не жду ответа на это письмо, не жду ответа в принципе. Не жду взаимности или оправданий. Но все равно в глубине души останется вопрос, нравился ли я тебе хоть миг за год нашего общения? Был ли я для тебя важен? Кем я вообще был для тебя? А кем являюсь сейчас? Что-то подсказывает: ответа на это мне тоже получить не светит, даже не знаю. Мне страшно отдавать тебе это нечто, но я свято хочу верить, что кардиган придется тебе по вкусу. Если же нет, прошу, просто выкинь на свалку и сделай вид, что никогда меня не знал — кажется, так будет лучше. Но я все равно продолжу тебя любить.

Йенна».

Подрагивающая рука взмахнула письмом в воздухе, пока вторая не нашла для себя роли кроме как лечь на приоткрывшийся рот. Парню хотелось закричать что было мочи, лишь бы каждый, включая Чонина, услышал его. Энергия переполняла его тело, а сердце – радость, которой не было границ и адекватных объяснений. Ночь препятствовала всему на свете и его бы точно не отпустили на улицу, но все было в порядке. Или же нет? Сердце стучало так громко, что до утра бы он не дожил. Номера Чонина у него не было, но хотелось позвонить и закричать в трубку то самое «я люблю тебя», которое никак не могло найти своего дома. Теплота. Жар. Эмоции. Смех. Сынмин был счастлив. Он понятия не имел, что случится дальше, но и не думал, когда сейчас все было хорошо. И пускай рисование не ждало их целых два дня, Ким слишком хорошо знал Чонина и то, что Минхо, учась в его школе, запросто мог бы узнать, когда у младшего заканчиваются уроки. С Сынмином они знакомы давно — вряд ли Ли откажет в такой маленькой услуге. Ведь дождаться кружка будет невозможно: время несомненно станет проходить сквозь него болезненно и причудливо медленно. Написав короткое сообщение Минхо, Ким тут же победно хлопнул в ладошки, ведь уроки у Яна оканчиваются совсем немногим позже, чем его собственные. Куда идти, парню было прекрасно известно, и сердце даже сейчас рвалось в сторону улицы в другой части их маленького городка, где обитал младший. Интересно, что он сейчас чувствует? Может быть, ждет, что Сынмин всевозможными способами станет выискивать его номер и социальные сети, чтобы написать? Он бы мог попросить номер у старших ребят, пускай даже у Чана или Хенджина. Однако Ким был слишком шокирован: все логичные пути стали для него пустыми невидимками. Наверное, Чонин, укутавшись в плед, проводит свой вечер в спальне при свете торшера. По правде говоря, Сынмин понятия не имел, как выглядит его комната, но мог все зубы выставить на полку за то, что там определенно есть торшер. Интуиция не подвела: в небольшой, но широкой по своей планировке комнате Ян Чонина был прикроватный торшер на длинной ножке, где сверху и снизу красовались разнообразные узоры. Кажется, это была ручная работа — впрочем, Ян не мог так уверенно об этом говорить. Обои цвета белой сакуры и творческий беспорядок из разбросанных тут и там вещей: одежда, принадлежности для рисования, фенечки и подвески со звездами и минералами. Где-то затерялись инструменты для поделок: те же плоскогубцы, застрявшие в стопке школьных книг, и металлическая проволока, свисающая с полки, где ютился умирающий кактус. Его стоило полить уже неделю как, да Ян все забывал за чем шел, когда заходил на кухню за ковшиком с водой. Но сейчас он уверенно бежит именно туда, зная, что ищет, потому что с кактусом, служащим чуть ли не единственным другом, прощаться было совсем не время. Мысли в голове путались, как и разбросанные футболки и носки под его ногами, пару для которых найти не удалось, отчего на ногах у парня обычно были они разного цвета и длины. Часы указывали на девять тридцать, но Чонин знал: они спешат на семь минут, однако это никак не меняло ситуацию. Девятый час вечера настал. Сынмин должен был открыть коробку. Весьма честно Ян себе признавался, что ждал чуда: Кима у себя на пороге, его звонка в полночь с тихими словами о любви и искренних признаниях, но адреса его Сынмин не знал, да и номера, в общем-то, тоже. Как-то не просчитал этого раннее Чонин, и вот остался тут, посреди этого кавардака. К мусору, книгам, рисункам и разноцветным тряпкам прибавились мысли и возросли в неисчислимой степени – теперь он не сможет заснуть. Ладони потеют, пока он решает положить конец своей маленькой свалке, в кучу сгребая грязную одежду и огромной охапкой относя ее в прачечную, с силой заталкивая в корзину, а чистую в его понимании, что не пахла потерянным мамонтенком, отправлял в шкаф. Рисунки разложил в папки, карандаши собрал в пеналы да чехлы. В тумбочку все инструменты и нитки. Свои украшения – в шкатулку, и подвески на маленькие крючки, размещенные над столом. Как вдруг на полке в куче неразобранных фенечек в глаза кидается только одна: бежевая с темно-голубым, что из себя представлял сердечки. Ян шипит болезненно и по лбу себя хлопает, потому что ей место было совсем не здесь. По изделию видно: было совсем новым. Все потому, что предназначалось для Сынмина, для его руки и его глаз, но он так безнадежно забыл положить ту к остальным подаркам. Вдруг сердце сжалось в кулак горестного сожаления и страшной мысли о том, что вероятность того, что фенечку Чонин так никогда и не сможет отдать старшему, очень высока. Ведь вдруг их история получила свой конец грубой точкой в голове Кима после чужого признания. Он вздрогнул. Мир безусловно рухнет, если таковой окажется правда. Конец истории – смерть ее персонажей, но Чонин остался жив, а значит – обречен на страдания вне своей книги. Парень в углу стола разгребает стопку, находя удачливо бальзам для губ — те пересохли из-за ветра вечность тому назад. Никакой бальзам их, честно, не спасет. Только лишь Сынминов поцелуй, о котором, наверное, только грезить и остается. День подходит к концу, а в сон не клонит. Мысли кончаются, а голова только-только начинает болеть. "Как тяжело быть подростком" – думалось ему, а о том, как тяжело влюбляться, размышлять так вообще не хотелось. В комнате отныне чисто и убрано — вот мама его удивится, как зайдет проверить, спит ли сын. А что он ей скажет, когда будет обнаружен в половину третьего за столом? Что влюбился в мальчика, который рисует акварелью? А понравится ли ей этот ответ? А понравится ли Чонину Сынминов ответ?

***

Ветер врезается в лицо, режет глаза нещадно и залезает под воротник школьной рубашки. На Сынмине кардиган вязаный, за который он получил не меньше сотни комплиментов от одноклассниц и милых девочек с параллели. Из десятка вопросов о том, где же он его купил, парень гордо и влюбленно отвечал, что его связал его парень на прошедший день рождения. Кто-то пораженно ахал, кто-то удивленно брови выгибал, а кто-то, смеясь, просил номер дать, чтобы заказать такой же. Но Сынмин отшучивался и убегал: его счастье переполняло, не давая на месте и мига устоять. Все школьные друзья не узнавали младшего: уж каким-то он был другим. Кто-то предположил, что тот влюбился, и в яблочко попал, однако Ким все молчал да молчал, потому что все слова берег для другого. Для особенного. И, как только звонок с последнего урока прозвенел, его как не было: лишь след фантомный оставил всех гадать о произошедшем. Рюкзак мешает бегу, когда Ким старается как можно скорее перебраться через улицы к другому району, где и предстояло ему отыскать Чонина. Парень взглядом бегает по толпе школьников в одинаковой форме — их лица путаются, но одно точно должно светиться. Одно точно должно быть улыбчивым и светлым, с глазами прикрытыми. И с наушниками огромными на голове. Его рядом не хватает до щемящей боли в груди. В глаза попадается Минхо: это успешно, однако, Сынмин искал Чонина. Рукой он машет другу, и тот кивает весело в ответ, оставляя Кима и продолжая свой путь, что тому и на руку. Чонин, Чонин, Чонин. Его не было видно нигде, а это заставляло дыхание сбиваться и голову — болеть. Как вдруг со школы выбегает компания младшеклассников, а за ними и высокий силуэт. Сынмин на бег срывается в ту сторону, куда младший отправился, за лямки придерживая свой рюкзак. Выглядел он со стороны наверняка смехотворно и загнанно, однако это совершенно ничего не значило. Серое небо пленило солнце, ветер пленил их разумы, но Сынмин не поддавался: в глазах его только уходящий в противоположную сторону Ян. — Эй, Чонин! — он без былого страха зовет, хоть и знает, что вряд ли его услышат через наушники. Но Ян оборачивается, озадаченно оглядываясь вокруг. Голос показался ему будто и знакомым, но никого рядом он не заметил. Да только смотрел не туда, да и поздно было: Сынмин вмиг оказался под самым носом. Ресницы младшего затрепетали, а щеки загорелись, как и огонек в зрачках. Каким бы веселым в тот момент ни был в его глазах старший, Чонин испугался до потери сознания, и вот-вот мог грохнуться на газон возле дорожки. — Я… — запинается. — Я тут… это… Он ступает несколько быстрых шагов назад, подальше от старшего, но тот нахмуривается моментально и шикает под нос: — Нет, не убегай от меня! И тогда он замирает. То ли от страха хотелось заплакать, то ли от стыда, но парень отчетливо ощущал, насколько красный он стоял перед объектом своего воздыхания. — Ладно, — соглашается. — Только не молчи: пугаешь до жути. И Сынмин не стал. Он разрушил тишину одним робким жестом: наклонился ближе к пылающему лицу и сухими губами коснулся щеки. Рука его нашла чужую холодную, и сжала в своей, стараясь согреть. На ней фенечек было не сосчитать, и на лице эмоций точно столько же. Расцвел он или взорвался, сперва было не понятно, но Сынмин многого и не требовал. Его объятья Чонин ощутил в тот миг на своей спине и осознал, как сильно в этом нуждался; поэтому, даже не успев подумать, он в ответ обнял так же крепко и ласково, свои руки скрестив на тонкой талии. Мимо них проходили люди, школьники и брезгливые подростки, однако они темнели и исчезали на фоне разбушевавшихся в груди чувств. Они вспыхнули и заставили Чонина ожить, крепко хватая чужую руку и утягивая вглубь школьного двора за футбольное поле, где теплился сад в последних сентябрьских днях. И не успел Сынмин ничего спросить, как губы его оказались в плену небрежного, но в то же время неумолимо любящего поцелуя, забравшего все дыхание и рассудок. Чонин целовался неумело, но питал надежду на то, что с Сынмином научится. Глубоко внутри что-то подсказывало: старший надеялся на то же самое, ведь целоваться и сам достойно не умел. — Я сплел ее для тебя, но забыл положить к подарку, а еще, вчера был уверен, что ты поставишь во всем точку и я так и не смогу ее отдать, — оторвавшись мигом, Чонин со своей руки снимает один из разноцветных браслетов. На запястье Сынмина она смотрелась до безумия нежно. Но в глазах его нежности было больше как ни крути. — Как ты мог подумать, что твоя любовь окажется невзаимной? — Мысленно… — хихикает и взгляд отводит подальше от смущения, что кинулось на тело новой волной. Но старший заставляет на себя посмотреть, кончиками пальцев коснувшись мягкой щеки. Его губы расплываются в улыбке, а после вновь целуют чужие. Оказалось, это слишком приятно. Сынмин был из тех, кто проклинал теорию поцелуя — обмен микробами и слюнями, — но отныне именно этим он хотел заниматься днями напролет. — У меня есть предложение, но ты вправе отказаться, — твердо начинает младший, глаза немного прищурив. Сынмин так же серьезно заявляет: — Если это не предложение руки и сердца, то мне не интересно. Ян вновь вспыхивает румянцем, но теперь Ким позволяет себе рассмеяться. Такого ответа младший уж никак не ждал: Сынмин оставил его с разведенными в стороны руками и ошарашенно распахнутыми глазами. — Шучу. Ну, может, и нет, но говори, — выдыхает все же, приходя в себя. И Чонин влюбленно заглядывает в его глаза. Тут же захотелось чужие слова воплотить в реальность, а на следующий день сплести маленькие кольца их белых ниток мулине. Однако предложение его было немного иным, более секретным и доверенным: — Пойдем ночью гулять? — коварно лыбится. — Меня не отпускают, но я хочу сбежать с тобой. — Город засыпает, просыпается любовь? — думает в голос. — Звучит хорошо, даже если мне надают по шее. — Я подставлю свою. Их мизинцы крепко держатся друг за друга, а сердца — за любовь, которая в юные тела вселяла жизнь. И пока город засыпал, просыпалась их любовь.